А. АВТОРХАНОВ

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ПАРТОКРАТИИ

ТОМ ПЕРВЫЙ

ЦК И ЛЕНИН

ПОСЕВ

Обложка работы художника В. Шехтера
2-е издание, 1981
© 1973 Possev-Verlag, V. Gorachek К. G.,
Frankfurt/Main Printed in Germany

ВВЕДЕНИЕ
I. Что такое партократия
Уже во времена Аристотеля были известны три главных формы правления – автократия, аристократия (олигархия) и демократия.
Последующая история правовой мысли и государственных образований на протяжении почти двух с половиной тысяч лет не внесла в эту классификацию каких-либо существенных новшеств. Только в начале нашего века, в связи с захватом государственной власти в России большевиками, появилась новая, доселе неизвестная четвертая форма правления – коммунистическая партократия, которая ныне господствует в четырнадцати странах на трех континентах, охватывая более трети населения всего земного шара. Коммунистическая партократия, будучи новой уникальной формой, все же воплощает в себе и важнейшие элементы всех трех классических форм – автократии (тирания Сталина), олигархии (диктатура Политбюро) и псевдо-демократии (система Советов).
Февральская революция 1917 г. дала России демократию (народовластие, то есть власть всего народа), а совершившаяся через восемь месяцев Октябрьская революция дала России партократию (партовластие, то есть власть части народа).
Если даже согласиться с официальной доктриной, что Октябрьская революция была не монопартийной революцией, а революцией целого класса – «пролетарской революцией», – то и в этом случае она остается революцией незначительной части народа, ибо индустриальный пролетариат составлял в России к 1917 году только 2,5% от общего населения Империи.
Термин «партократия», впервые использованный данным автором в его последней книге, вышедшей на английском языке (The Communist Party apparatus, World Publishing Company, New York, 1968), представляется автору наиболее адекватным выражением сущности доктрины Ленина о диктатуре коммунистической партии. В названной книге исследуется то, как функционирует партократия; в предлагаемой же сейчас вниманию читателя книге рассматривается рождение партократии.
Совершим весьма краткий экскурс в историю государства и права.
С тех пор, как человек вышел из первобытного состояния и стал – по Аристотелю – «животным политическим», его мысль постоянно бьется над проблемой создания идеально организованного общежития людей, которое называется государством (в это понятие входит не только постоянная территория, оседлый народ, но и форма правления). Если взять только писаную историю западной цивилизации, то мы действительно констатируем, что «в начале было слово – это слово было Право!» В каких потемках и как долго
блуждала бы правовая мысль людей, если бы у колыбели нашей цивилизации не стояло древнее римское право от знаменитых «12 таблиц» (451-450 г. до Р. X.), через блистательную плеяду основателей классической римской юриспруденции к началу 2-го века (Гай Цельз, Юлиан, Африкан, Помпоний, Папаниан) и до венца всего прошедшего правотворчества – кодификации Юстиниана (529-534 г. по Р. Х.)!
В трактатах о праве, философии права и государстве, как древних и средневековых, так и новых и новейших писателей, вопросы природы государства и формы государственного правления всегда занимали выдающееся место.
Платон и Аристотель, а затем и Цицерон объяснили происхождение Государства общительной природой человека, тяготением людей друг к другу. В новое время, в связи с образованием национальных государств, появились новые теории, которые происхождение государства объясняют, напротив, неуживчивостью человека, его стремлением к абсолютной свободе, то есть к хаосу. Поэтому человека надо было приучить к относительной свободе, то есть к уважению свободы другого человека. Это может делать только определенный порядок, установленный людьми в своих взаимных интересах, высшим выражением этого порядка и является государство. Отсюда государство есть продукт разума человека против произвола натурального состояния (Naturzustand) естественного права.
Оно есть результат договора людей. Основатель «договорной теории» Гоббс доказывал, что конец «борьбе всех против всех» и положило государство, когда все отказываются от своих неограниченных прав в пользу одного – верховной власти государства. Жан Жак Руссо не был согласен с Гоббсом в том, что договариваясь с другими, человек выходит из естественно-правового состояния. Объединяясь даже с другими, человек остается свободным. «Свобода неотчуждаема», – говорил Руссо. Локк утверждал, что человек даже в естественном состоянии облекает себя целым рядом прав, связанных с понятиями свободы и собственности, но в этом состоянии нет обеспечения этих прав, только договор регулирует и обеспечивает их. Все великие философы и правоведы подчеркивают нравственные постулаты права, в основе которых лежит забота об общем благе и справедливости. Аристотель говорит, что государство воспитывает человека в духе добродетели, а Гегель вводит последний момент в развитии идеи воли как раз в области нравственного усовершенствования. Только Кант, вопреки моральным основам своего «категорического императива», не видит какой-либо роли морально-этических побуждений в образовании государства. Автор «Критики чистого разума» считает, что высшее начало Права и Государства – чистый разум, в котором вовсе не участвует опыт, поэтому и «договорную теорию» он считает недоказанной гипотезой. «Договорную теорию» отвергали и другие немецкие ученые, противопоставляя ей «органическую теорию» (Государство – «организм», созданный Богом).
Поскольку почти все теоретики права сходились на том, что назначение государства – осуществление нравственного закона, забота об общем благе» народа, появилась новая теория, согласно которой – историческое назначение государства в том, чтобы стать органом «всеобщего благополучия». Отсюда был только один шаг до самой знаменитой из всех этих теорий, ставшей сразу и действующим правом – до немецкой теории – «просвещенного абсолютизма» (XVII-XVIII вв.).
В основе данной теории лежала идея, что поскольку цель государства «благополучие всех», то для ее практического претворения в жизнь государству нужны неограниченные полномочия (абсолютизм).
Вот эта самая теория «просвещенного абсолютизма» и явилась освящением практики полицейского государства (Polizeistaat), когда государство вмешивается абсолютно во все отрасли жизни человека – общественной, хозяйственной, духовной, личной, какой угодно!
Реакцией на теорию и практику полицейского права явилась, наконец, современная западная теория о правовом государстве (Rechtsstaat) с разделением властей: законодательной, исполнительной и судебной. Это правовое государство и есть тип современной западной демократии в разных видах правления (парламентское государство, президиальное государство, конституционная монархия). Уже разнообразие видов демократического государства показывает, что демократия – не универсальный ключ и не шаблон. В соответствии со многими факторами и особенностями – историческими, национальными, геополитическими – каждая страна видоизменяет и приспособляет к своим условиям нормы и институции правового демократического государства.
Однако надо заметить, что со временем и западная демократия претерпела крупнейшие структурные изменения. Между сувереном власти – народом – и носителем народного суверенитета – парламентом – образовалось средостение в виде политических партий. «Прямая демократия», к которой призывал вернуться еще Руссо, превратилась в «косвенную демократию» – от имени народа управляют партии. Всеобщее и прямое избирательное право по существу превратилось также в право западных партаппаратчиков назначать будущих депутатов еще задолго до того, как эти кандидаты в депутаты встанут перед своими избирателями. Народ выбирает собственно не людей, а партии, исходя не из личных качеств депутата, а из предвыборной программы партии. Даже больше. Партиец, ставший депутатом, связанный фракционной дисциплиной своей партии, голосует при принятии законов в парламенте не так, как он сам хочет, а так, как приказывает руководство его фракции. Правда, конституция говорит другое. Так, в Конституции Федеративной Республики Германии сказано: «Депутаты немецкого Бундестага… являются представителями всего народа, они не связаны поручениями и указаниями и ответственны только перед своей совестью» (ст. 38). Но депутат, который будет придерживаться буквы и духа данной статьи, игнорируя «поручения» и «указания» партии, не будет выдвинут партией на следующих выборах, а попасть в парламент вне партийных списков практически невозможно.
Исследуя влияние политических партий в системе власти в той же Федеративной Республике Германии, один немецкий профессор права замечает: «Право партий назначать должностные лица является всеобщим злом федерального управления – от коммун и до самого личного кабинета канцлера (Bundeskanzleramt)… Партии не терпят около себя других богов. Кто не за них, тот против них… Дистанция между политическим персоналом и «народом» стала еще большей, она сегодня, может быть, еще более значительна, чем была в Веймарской республике или даже в империи Бисмарка. «Государство партий» (Parteien-staat) – основа парламентской демократии – не так уж стабилизировалась, чтобы невозможно было вновь поставить его от имени «народа» под вопрос» (Richard Loewenthal / Hans-Peter Schwarz, 25 Jahre Bundesrepublik, Seewald-Verlag, Stuttgart, сборник, статья проф. Вильгельма Генниса).
Вот в этом смысле и современная западная демократия – Parteienstaat – тоже носит некоторые черты партократии, хотя и многопартийной.
Но несомненное преимущество демократии перед советской партократией заключается в том, что, во-первых, чтобы завоевать доверие избирателей, разные политические партии соревнуются между собой не только по выставлению платформ, оптимально учитывающих нужды широких народных масс, но и по проведению в жизнь соответствующих реформ после прихода к власти. Во-вторых, у людей есть действительно выбор между несколькими партийными платформами. В-третьих, партия, оказавшаяся в оппозиции, осуществляет через парламент такой действенный контроль деятельности правительственной партии, что обществу гарантировано соблюдение законов правящей партией. В-четвертых, как правящие, так и оппозиционные партии, как парламент, так и исполнительная власть находятся под неусыпным оком свободной печати, которая никого из представителей власти не щадит – от министра до президента – если речь идет о злоупотреблении ими властью. В-пятых, если вас не устраивает никакая из существующих партий, то вы можете создать новую партию из своих единомышленников и выступить с нею на выборах. И, наконец, в-шестых, существует независимый высший конституционный суд, который одинаково следит за соблюдением конституции страны и исполнительной властью – парламентом. Словом, в согласии с Черчиллем, можно сказать: демократия не есть идеальная форма правления, но она самая лучшая из всех форм, до которых человек до сих пор додумался.
Высказывания Маркса и Энгельса о государстве были оригинальны, хотя и нелепы.
Кратко суть учения Маркса и Энгельса о государстве сводится к следующему: 1) государство возникло в результате разделения общества на антагонистические классы; 2) государство есть орудие диктатуры одного класса над другим; 3) в переходном периоде от капитализма к социализму будет существовать временное государство «Диктатура пролетариата», понимаемая как диктатура большинства и как одна из форм демократии; 4) с исчезновением антагонистических классов исчезает и государство, оно просто отмирает за ненадобностью.
В «Анти-Дюринге» Энгельс совершенно серьезно доказывал, что первый акт нового пролетарского государства – закон о национализации средств производства – будет, вместе с тем, и последним его актом в качестве государства. Теперь вместо управления людьми, говорил Энгельс, будет управление вещами. Однако, чтобы доказать всю утопичность марксистской теории о государстве, нужна была победа русских марксистов в России. Правда, сначала сам Ленин находился в плену утопии Маркса и Энгельса. Только этим объясняется, что такой реальный политик, как Ленин, наивно объявлял принципами своей программы после захвата власти следующие положения: 1) в новом советском государстве будет «плата всем чиновникам при выборности и сменяемости всех их в любое время не выше средней платы хорошего рабочего» («Апрельские тезисы» 1917 г.); 2) Советское государство явится новым «типом государства без полиции, без постоянной армии, без привилегированного чиновничества» (резолюция Ленина на апрельской партийной конференции 1917 г.); 3) Ленин торжествующе цитирует Энгельса: «Общество, которое по-новому организует производство на основе свободной и равной ассоциации производителей, отправит всюду государственную машину туда, где ей будет настоящее место: в музей древностей, рядом с прялкой и с бронзовым топором» (Ленин, «Государство и революция»).
Когда Ленин пришел к власти, он убедился в несостоятельности теории Маркса и Энгельса, равно как и в собственной наивности. То, что Ленин хотел ликвидировать – постоянную армию, тайную полицию и привилегированную бюрократию – как раз и сделалось теми тремя «китами», на которых диктатура держится вот уже 56 лет.
Банкротство как утопической теории Маркса и Энгельса об отмирании государства, так и собственной доктрины о «диктатуре пролетариата» заставило Ленина сформулировать принципиально новую теорию о природе советской власти и о ее суверене. Начиная с 1919 года, в ряде работ (ответ кадетской партии, дискуссия о профсоюзах, дискуссия с «Рабочей оппозицией», доклады на II конгрессе Коминтерна и на X съезде партии, книга «Детская болезнь «левизны» в коммунизме»), Ленин интерпретирует «диктатуру пролетариата» как диктатуру одной лишь большевистской партии. Многочисленны основополагающие тезисы Ленина на этот счет. Приведем только основные. В одном месте Ленин говорит: «Нельзя осуществлять диктатуру пролетариата через поголовно организованный пролетариат… Партия, так сказать, вбирает в себя авангард пролетариата, и этот авангард осуществляет диктатуру» (Ленин, т. XXV, 3-е изд., стр. 64-65). В другом месте: «Диктатуру осуществляет коммунистическая партия большевиков» (Ленин, т. XXV, стр. 193); в третьем месте: «Когда нас упрекают в диктатуре одной партии, мы говорим: «Да, диктатура одной партии! Мы на ней стоим, и с этой почвы сойти не можем»» (Ленин, т. XXIV, стр. 423); в четвертом месте: «Мы должны знать и помнить, что вся юридическая и фактическая конституция советской республики строится на том, что партия все исправляет, назначает и строит по одному принципу» (Ленин, т. 31, 4-е изд. стр. 342).
Однако «диктатура партии» – такая же абстракция, как и «диктатура пролетариата». Поэтому важно знать адрес того «авангарда в авангарде», который непосредственно осуществляет «диктатуру партии». Ленин дает нам и этот адрес, когда пишет: «Партией руководит… ЦК из 19 человек, причем текущую работу в Москве приходится вести еще узким коллегиям… Оргбюро (теперь Секретариат – А. А.) и Политбюро… Выходит, следовательно, самая настоящая «олигархия» (если эти кавычки действительно ленинские, то они, разумеется, лишни. – А. А.)… Ни один важный политический вопрос не решается ни одним государственным учреждением в нашей республике без руководящих указаний ЦК партии…
Таков общий механизм пролетарской государственной власти, рассматриваемый «сверху» с точки зрения практики осуществления диктатуры… Вырастал этот механизм из маленьких, нелегальных, подпольных кружков в течение 25 лет» (Ленин, т. XXV, стр. 193-194).
Вот эта абсолютная диктатура с узким олигархическим руководством на вершине, с закрытым иерархическим партаппаратом по вертикали и многомиллионной базой партийных приживальщиков в основании пирамиды власти – есть явление уникальное не только по своей классической организации, но и по широте и глубине охвата ее влиянием, контролем, руководством всего народа в целом, каждого индивидуума в отдельности. Эти особенности и делают большевистское «государство нового типа» беспрецедентной в истории тоталитарной партократией.
Попробуем определить характерные черты, отличающие партократию как от известных до сих пор форм автократии, так и от так называемых «тоталитарных государств». Подведение коммунистической, национал-социалистической и фашистской систем под одну общую рубрику, к одной общей тоталитарной форме правления является вопиющим недоразумением. Тут соблазнительная мысль обобщения однотипных явлений заслонила собой не только сущность каждой из этих систем, но и гигантскую разницу между ними. Такой подход упускает из виду еще другое важное обстоятельство – фашизм, как и национал-социализм, явились, во-первых, реакцией на коммунистическую акцию, во-вторых, подражанием большевизму, принявшим в свой боевой арсенал оружие и приемы борьбы своего противника. Однако эта имитация была и осталась весьма несовершенной подделкой под феноменальный оригинал. Постараемся проиллюстрировать сказанное некоторым сравнительным анализом ведущих элементов национал-социализма и коммунизма. Начнем с определения «тоталитаризма». Что такое вообще тоталитаризм?
Вот советское определение:
«Тоталитарное государство – разновидность буржуазного государства с открытой террористической диктатурой наиболее реакционных империалистических элементов. Тоталитарными государствами были гитлеровская Германия и фашистская Италия*).
Вот английское определение:
«Тоталитарное государство, выражение, используемое по отношению к нацистскому правительству в Германии, к фашистскому в Италии и к коммунистическому в России, в которых существует полная централизация контроля. В тоталитарных государствах политические партии уничтожены или «координированы» в составе одной партии и конфликт между классами скрывается подчеркиванием органического единства в государстве» (Encyclopedia Britanica, vol. 22, p. 313, 1947).

*) БСЭ, т. 43, стр. 67, 2-ое издание.

Вот немецкое определение:
«Тоталитаризм представляет крайнюю форму возвышения тенденции к централизации, унификации и одностороннему регламентированию всей политической, общественной и духовной жизни» (Das Fischer Lexikon, «Staat und Politik», S. 294).
К тоталитарным государствам Фишер-лексикон также относит национал-социалистическую Германию, фашистскую Италию и СССР.
Таким образом, получается, что цитированные советские и западные источники единодушны в признании национал-социалистического и фашистского государства тоталитарным государством. Они согласны между собой и в том, что главным содержанием тоталитарной системы является ее диктаторская, террористическая, античеловеческая сущность. Но на этом и кончается совпадение взглядов между ними. СССР не признает себя тоталитарным государством, а само тоталитарное государство считает лишь «разновидностью» современного «буржуазного», то есть западного правового государства (смотрите выше советское определение). Наоборот, западные теоретики находят много общих черт между коммунизмом и национал-социализмом (фашизмом), в силу чего они являются, в правовом отношении, полицейскими тоталитарными государствами.
Надо заметить, что в основу определения тоталитаризма в западной литературе легла не только практика правления тоталитарных государств, но и доктрина, даже терминология основоположника фашизма Муссолини. Больше того. То, что у Муссолини было лишь целью, идеалом, исследователи признали фактом, то есть долженствующее быть было признано существующим. Отсюда и произошло смешение коммунистической действительности с фашистской мечтой. Это лучше всего видно, если мы обратимся к самой доктрине фашизма по данному вопросу. Так, в статье «Доктрина фашизма»*) Муссолини говорит, что для этой доктрины «все – в государстве, ничто человеческое и духовное не существует вне государства… В этом смысле государство тоталитарно и фашистское господство синтезирует и объединяет все ценности, истолковывает, развивает и воплощает всю жизнь народа. Вне государства нет ни индивидов, ни групп…
Фашизм хочет изменить не формы человеческой жизни, а ее содержание, человека, его характер, верование».
Легко заметить, что Муссолини противопоставляет государство народу, ставит государство над народом, он как бы перефразирует и переворачивает известную формулу Линкольна**), чтобы выдвинуть диаметрально противоположную идею «народ от государства, для государства и через государство». Примат государства над правом

*) «Итальянская энциклопедия», т. 14, цитируем в переводе М. Вишняка, «Социалистический вестник», № 9, 1956 г., сентябрь, стр. 169.
**) «Government of the people, for the people and by the people».

(«Этатическая теория») признавался абсолютным постулатом, тогда как правовое государство (примат права над государством) считалось продуктом слабости и разложения демократии. Но такое всемогущее и вездесущее государство было скорее идеалом, чем действительностью как раз в самой верующей католической, все еще тогда официально монархической Италии. Гитлер преуспел в этом направлении больше, чем Муссолини, но и он был далек от достижения идеала как раз в двух важнейших областях – в духовной жизни и в создании тоталитарной, то есть национализированной экономической системы. То, в чем преуспели и Гитлер (в большей степени), и Муссолини (в меньшей степени) – это установление монопартийной диктатуры над органами государственного управления, но без уничтожения старой государственной машины. Со временем эта монопартийная диктатура установила свой тотальный контроль над обществом, но тотальным был лишь контроль, а не руководство. Тотального руководства добились только коммунисты.
Суммируя западные определения тоталитаризма, можно сказать, что в его состав входят, по крайней мере, следующие элементы:
1) тотальный государственный контроль над обществом;
2) система полицейского террористического контроля над гражданами;
3) единственная правящая партия;
4) унификация и регламентация политической, общественной и духовной жизни;
5) ставка на обновление общества;
6) ставка на свою расу (расовая теория и практика нацистов, геноцид большевиками кавказских народов, крымских татар, немцев Поволжья и калмыков во время войны, доктрина «советского патриотизма», расовые факторы в споре между Москвой и Пекином, советский антисемитизм под маской антисионизма).
Коммунистическому режиму принадлежит оригинальное право на все эти элементы, кроме последнего («нацизм» Сталин заимствовал у Гитлера). Однако сами по себе они не делают еще тоталитарную форму правления исключительной – ибо в той или иной степени такие черты носят или носили все известные нам из истории автократические или тиранические режимы. То, что коммунистическую власть делает особой, новой формой (или типом) правления – партократией, – заложено в самом источнике и природе этой власти: в воле одной партии. Отсюда – органы партии делаются законодательными и распорядительными органами над государством. Сама воля партии, «воля к власти» и власть воли почти по кантовскому «категорическому императиву» (но без его моральной субстанции!), объявляется абсолютным законом государства и закономерностью общественного развития.
Если бы мы хотели продемонстрировать разницу между ленинской партократией, демократическим правлением и фашистской системой, то можно было бы сказать, что если для Линкольна «правительство народа существует через народ и для народа», если для Муссолини народ от государства существует «через государство и для государства», то для Ленина и правительство, и народ, и государство существуют через партию, от имени партии и для партии. Отсюда везде и во всем – «культ партии» (Ленин: «Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи»).
Сама эта партия не есть обычная партия. Она – «партия нового типа», по справедливому определению самих коммунистов. Новизна её заключается опять-таки в уникальности её исторической миссии как заменителя государства и госаппарата, так и в своеобразности её внутренней структуры. С одной стороны, она – закрытая иерархическая организация с кадровым аппаратом, с другой стороны, она – открытая массовая партия с многомиллионным членским составом. Поэтому элита партии, актив как бы представляет собой «партию в партии».
Коммунистическая партия не просто единственная правящая государственная партия, она даже не государство в государстве, она «и само государство, но «государство нового типа», по учению тех же коммунистов. Новизна его заключается в том, что иерархия официальных государственных законодательных органов является лишь исполнительно-административным аппаратом по проведению в жизнь решений и указаний параллельной иерархии формально исполнительных партийных органов. Современное коммунистическое государство может существовать без его официального государственного аппарата, но оно не может существовать без партийного аппарата. Отношения между партаппаратом и госаппаратом являются отношениями не координации, а субординации, этим самым устранён дуализм в правлении. Гитлер и Муссолини не разбивали старой государственной машины Германии и Италии, а заполняли её своими кадрами. Ленин разбил старую государственную машину России, чтобы заменить её новой партийной машиной. Вот этой машиной и явилась система партократии.
Параллельное существование заново созданной формальной государственной машины в лице Советов служило технически – для помощи партаппарату по управлению государством, политически – для целей создания «народного» фасада партократическому режиму.
Полицейский характер западных тоталитарных режимов сводится, главным образом, к установлению общего политического сыска при ликвидации всех гражданских свобод, к надгосударственной роли политической полиции и к праву произвола её карательных органов против инакомыслящих граждан страны. Словом, политическая полиция, как аппарат разведки и контрразведки, суда и экзекуции, была обособлена от государства и существовала как самодовлеющая сила. Наоборот, в партократическом государстве вся машина, каждый её винтик, все её «приводы», её идеология и технология власти органически пропитаны всеобнимающим и вездесущим духом чекизма. Поэтому здесь политическая полиция является лишь функциональной величиной, исполняющей профессионально-административные функции одного из винтиков партократической машины. Да, западные тоталитарные режимы унифицировали, регламентировали и контролировали политическую, общественную и духовную жизнь. Но в партократическом государстве никакая жизнь не существует не только вне контроля и регламентации, но и вне руководства. То, что у западных тоталитаристов было идеалом тотального контроля, у коммунистов было и есть факт тотального руководства. Даже исходные позиции у них разные – западные тоталитаристы сохранили, как указывалось, старую государственную машину, соответственно фашизировав её, коммунисты её уничтожили и создали свою собственную надгосударственную партийную машину; западные тоталитаристы сохранили имущие старые классы, а коммунисты их целиком уничтожили, не только экономически, но и физически; западные тоталитаристы запретили политические партии и распустили их, коммунисты их ликвидировали не только политически, но и физически.
Однако главной отличительной чертой коммунизма от западного тоталитаризма явилась, конечно, коренная социальная революция – уничтожение старого общества с его экономической структурой и экономическими принципами и создание нового социального общежития на основе новой экономики, новых господствующих классов и новых экономических принципов. Эта социальная революция, начатая еще Лениным, прерванная вынужденым НЭПом, продолженная Сталиным в конце двадцатых годов, сделала коммунистическую партию монопольным хозяином всей русской национальной экономики. Национализация промышленности и земли, национализация рабочего и крестьянского труда как следствие национализации экономики, монополия внешней и внутренней торговли, национализация средств коммуникации, национализация духовной жизни и её институтов, – всё это было тоже национализацией «нового типа». Ее новизна заключалась в том, что была легализована беспрецедентная в истории партийная монополия на владение народным хозяйством, при которой не народ, не государство вообще, а маленькая часть народа, то есть партия монопольно планирует, контролирует, управляет и распределяет богатство страны. Из этого вытекали исключительно важные последствия.
Положив в основу своей экономической политики марксово «бытие определяет сознание», ленинское – «политика есть концентрированная экономика» и сталинское – «каковы условия материальной жизни общества, таковы его идеи», – коммунисты приступили к своему эксперименту всемирно-исторического значения. Главная цель эксперимента – переделка социальной, духовной и нравственной природы человека. Партийная монополия на богатства страны самой партией рассматривается не как самоцель, не как источник благополучия и обогащения отдельных членов партии, а как инструмент, как фабрика добровольной или принудительной переделки старых и создания новых коммунистических людей. Принцип распределения материальных благ советского общества, который гласит, что каждый член общества награждается по труду, затраченному им на пользу общества, на практике применяется так, чтобы способствовать успеху нового эксперимента. При прочих равных условиях компенсация труда и ваше место в социальной иерархии общества зависят от вашего отношения к коммунистической идеологии и от эффективности ваших личных усилий в деле её претворения в жизнь.
Главный марксистский тезис – «базис» определяет «надстройку», экономика определяет политику, «способ производства материальной жизни обуславливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще»*), кладётся в основу не только техники властвования, но и в основу коммунистической доктрины о создании нового, коммунистического человека. Однако эта доктрина опирается не только на партийную монополию экономики, но и на партийную монополию политики. Ленин даже подчёркивает, в отличие от Маркса, примат политики над экономикой, утверждая, что политика не может не иметь пер-

*) Маркс, «К практике политической экономики», М., 1949, стр. 7.

венства над экономикой.*) Это значит, применительно к доктрине создания «нового человека», что в то время, когда экономика в руках партии является более или менее пассивным фактором косвенного воздействия, то политика, то есть власть, является активным фактором прямого воздействия. Поэтому вполне прав советский юрист, который пишет по данному вопросу, что в советском обществе партийное право (политика) «обладает такой огромной силой воздействия на жизнь, на процесс общественного развития, на отношения людей, какой не могло быть во всей предыдущей истории»**) и что «государство при социализме не ограничивается внешним, формальным регулированием, оно непосредственно организует хозяйственную и культурную жизнь общества, вникает в самое существо жизни, в её глубинные процессы»***).
Вот в результате такой роли политических учреждений партии и её подсобных государственных органов режим партократии добился того, что он не просто контролирует, хотя бы тотально, политическую, общественную и духовную жизнь, как это делали западные тоталитарные режимы. Он идёт дальше – он непосредственно управляет политикой, экономикой, культурой, мыслью, вкусом и чувствами людей. Здесь нет возможности

*) Ленин, т. 32, стр. 62, 4 издание.
**) М. А. Аржанов «Государство и право в их соотношении», М., 1960, стр. 12.
***) Там же, стр. 14.

рассмотреть интересную проблему – насколько органически и глубоко новый режим владеет своим народом в плане психологическом, но в плане организационном можно сказать, что он владеет им только при помощи гигантской машины физического и духовного террора. В этом-то и тайна крепости и долголетия партократии.
Мы сказали, что режим управляет не только политикой и экономикой, но управляет также мыслью и чувствами советских людей. Это вовсе не означает, что коммунисты духовно овладели народом. Они владеют аппаратом духовного управления народом, более того – они создали коммунистическую элиту духовной жизни, создали коммунистические произведения, но не создали ни новой культуры, ни новых духовных ценностей. Много говорят о прогрессе советской науки и техники. И это верно. Точные науки сделали в СССР большие успехи, а вот гуманитарные науки, все без исключения, застряли на уровне 1917 года. Почему же не развивались общественные, гуманитарные науки, тогда как точные науки сделали столь видные успехи?
Ответ очень простой: математики и физики, химики и астрономы пользовались свободой научных исследований в интересах советской военной машины (ядерная физика, электроника, ракетная техника и т. п.), тогда как ученые гуманитарных наук могли писать только такие исследования, которые были в интересах укрепления советской партийной машины. Для общественных наук был и остается обязательным ведущий ленинский принцип: «партийность науки». Это означает, что в СССР может быть издано только такое произведение из области общественных наук, которое не только написано методом исторического материализма, но и поставлено на службу генеральной линии партии на сегодняшний день.
Это означает далее, что в СССР может быть издано только такое произведение из общественных наук, выводы которого предрешены в пользу коммунизма еще до того, как само произведение написано. Вместо кропотливого анализа – готовая марксистская схема, вместо научной рабочей гипотезы – дежурная истина из Маркса, Энгельса, Ленина, вместо открытия новых философских, социологических или экономических систем и концепций – декларация о незыблемости старой, давно уже обветшалой марксистской догмы. Поэтому вполне естественно, что в СССР общественные науки в основном существуют лишь по названию. Поскольку марксизм-ленинизм представляет собой «вершину всех наук», а критический подход к нему считается государственным преступлением, то исследователи нашего атомного, электронного и космического века заняты пропагандой и популяризацией того, что Маркс и Ленин писали еще при «керосиновой лампе».
Партия не только осуществляет тотальный контроль над духовной жизнью, не только руководит ею, но она определяет как тематику, так и метод духовного творчества, называемый методом «социалистического реализма». Сущность этого метода сводится к тому, что прошлое, настоящее и будущее рассматриваются глазами и слышатся ушами коммунистических мракобесов во имя партии и её текущей политики.
Роман или опера, полотно или скульптура, кинокартина или цирк должны каждое своими специфическими средствами и «художественными» образами пропагандировать мудрость партии и величие коммунизма. Произведения вне этой заданной линии партии не увидят света, а если увидят, то будут объявлены «формалистскими» и «декадентскими» и изъяты из обращения, иногда даже вместе с их авторами.
Таким образом, контроль западного тоталитаризма над обществом являлся тотальным лишь в области политической и условно тотальным – в духовной жизни, тогда как советская система властвования – партократия – осуществляет не только абсолютный тотальный контроль, но и абсолютное тотальное руководство во всех областях политической, экономической и духовной жизни и деятельности советского человека. Коммунистическая деятельность превзошла мечты Муссолини о тотальности государственного покорения человека, с той лишь разницей, что и само советское государство оказалось тотально покорённым партией. Лидеры большевизма имели все основания, противопоставляя свою власть не только другим тоталитарным системам, но и системам демократическим, заявлять: «В мире нет и не бывало такой могучей власти, как наша, Советская власть, в мире нет и не бывало такой могучей партии, как наша коммунистическая партия»,*) коммунистическая власть – «гигантская машина, которой еще не видело человечество ни в какой эпохе своего существования» **).
Уникальность этой машины не позволяет ставить ее в один ряд с её слабыми и далеко не полными копиями. Таким образом, партократия есть иерархическая система абсолютной политической, экономической и идеологической власти и властвования «партии в партии» – аппарата КПСС, при которой законодательная, судебно-контрольная, распорядительно-собственническая функции слиты воедино и сосредоточены в центральном аппарате партии, а органы управления и распределения дуалистичны: руководящие органы находятся в иерархии партаппарата, исполнительные органы – в иерархии государственного аппарата. Для тех и других органов Конституция СССР имеет формальную, а меняющаяся воля аппарата абсолютную силу.
Даже сама «конституция партии» – устав партии – тоже имеет для них лишь формальное значение. Режим такой тирании, как партократия, не может опираться на какие-либо писаные законы. Еще Ленин писал о большевистской диктатуре: «Научное понятие диктатуры означает не что иное, как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесняемую, непосредственно на насилие опираю-

*) Сталин, т. 13, стр. 231.
**) Н. Бухарин, «Известия», 30. 3. 1934 года.

щуюся власть» Ленин, т. XXV, стр. 441). Это не значит, конечно, что в управлениях партократии господствует импровизация. Наоборот, существует целая система неписаных норм и законов, которые точно, в деталях, определяют функции каждого винтика и привода исполинской партократической машины. Эти нормы и законы неписаного «партаппаратного права» (в отличие от писаного «уставного права»), не меняясь в субстанции, варьируются в зависимости от возглавления режима – если во главе партократии стоит олигархическая диктатура (Ленин), то партаппарат делит законодательную власть с партией через ее съезды, если же во главе партократии стоит единоличный диктатор (Сталин), то не только партия, но и сам ЦК вместе с Политбюро и Секретариатом пользуются лишь прерогативами совещательных коллегий и осуществляют исполнительную власть при единоличном диктаторе.
Советская форма правления – партократия – явилась и осталась неизменной партийно-государственной моделью для всех вновь образовавшихся коммунистических режимов в Европе, Азии и Америке (Куба). Действительные или мнимые разногласия между СССР, Китаем, Албанией, Югославией, Румынией, Кубой касались всего чего угодно, но только не одного: партократической сущности этих режимов (исключением явилась Чехословакия Дубчека). «Ревизионисты» и «ортодоксы» спорили и спорят не о пересмотре системы партократии, хотя она и советского происхождения, а о гегемонии, с одной стороны, и о «партократическом суверенитете» – с другой.
II. Цели и источники данного исследования
История происхождения партократии есть история ленинского ЦК.
За последнее десятилетие в СССР издано «Полное собрание сочинений» Ленина, переизданы старые протоколы съездов партии, опубликован еще ряд ценных архивных материалов из истории партии и революций, которые дают возможность правильно осветить и по-новому оценить внутренние конфликты в ЦК и позицию Ленина. Надо заметить, что советские историки из своих же собственных архивных публикаций не делают тех выводов, которые из них совершенно ясно вытекают, или, наоборот, часто делают такие выводы, которые находятся в очевидном противоречии к ним. «Ленин никогда не ошибается, ЦК всегда и во всем следует Ленину, кроме нескольких профессиональных предателей», – такова примитивная официальная концепция партийной историографии. Однако объективный анализ самих же советских документов показывает, что история большевизма – это перманентная борьба между ЦК и Лениным за гегемонию в партии.
Не умаление значения и места Ленина в его собственной партии, а восстановление исторической правды как о его действительной роли, так и о природе внутренних конфликтов в ЦК, – такова одна моя цель.
До самой Октябрьской революции Ленин возглавлял крайне левое крыло большевизма (правда, бывали исключения), а после прихода к власти он возглавил его крайне правое крыло. В революции Ленин боролся с людьми, которых он презрительно называл «старыми большевиками», подчеркивая этим их консерватизм, а будучи у власти Ленин борется с «левым ребячеством», с теми, кто заболел «детской болезнью левизны в коммунизме». Даже духовный и физический наследник Ленина – Сталин продолжал ту же право-большевистскую ленинскую линию, пока боролся с «левой оппозицией» Троцкого и «новой оппозицией» Зиновьева и Каменева в союзе с правой группой Бухарина.
Из всех конфликтов с ЦК Ленин, в конечном счете, выходил победителем, ибо он был не просто большевиком, а необыкновенным большевиком, который в одной руке держал Маркса, в другой – Ницше, а в голове – Макиавелли.
Однако сама ленинская партия и ее ЦК ненадолго пережили своего основателя. Прикованный больше года тяжкой болезнью к постели, но продолжая живо интересоваться состоянием и будущей судьбой партии, Ленин был свидетелем начала ожесточенной борьбы своих учеников и соратников за его политическое наследство – за власть. Каким-то безошибочным внутренним чутьём проницательного политика он пророчески предугадал в этой борьбе и будущего могильщика своей партии – Сталина. Отсюда «Завещание» – письмо Ленина к XII съезду (1923) о снятии Сталина с поста «генеска» и личное письмо к самому Сталину о разрыве отношений с ним. Однако «гвардия Ленина» на свою же голову предпочла умирающему учителю здравствующего «генеска». Постараться раскрыть внутреннюю механику драматических перипетий междоусобной борьбы диадохов за трон Ленина, – такова вторая моя цель. История не знает ни одной другой революционной партии, которая прямо-таки по собственному «расписанию» («Что делать?», «Апрельские тезисы», «Марксизм и восстание» Ленина) и с таким блистательным триумфом достигла бы своей стратегической цели – захвата власти, – как большевистская партия, но она не знает также и другой политической партии, которая, утвердившись у власти, так беззаботно и трагически кончила бы свою жизнь, как большевистская партия. Родил ее Ленин, убил Сталин, но убил при помощи оружия, унаследованного у Ленина. Как тактик и стратег революции Сталин не идет ни в какое сравнение не только с Лениным, но и с Троцким, однако как мастер власти он превосходит их обоих вместе взятых. Разгадку изумительных успехов Сталина на путях к его личной диктатуре я нахожу, кроме всего прочего, в том, что он хирургическими инструментами ленинизма владел лучше, чем их изобретатель. К ленинскому арсеналу оружия Сталин не добавил ни одного нового, но в усовершенствовании и использовании ленинских оружий он открыл новую эпоху в истории большевизма тем, что в «технологию власти» большевиков ввел действительно новый компонент: криминальный метод восхождения к личной власти и криминальный режим управления ею. Ленинская диктатура партийной олигархии, контролируемой Центральным Комитетом как высшей инстанцией, стоявшей и над Лениным, сменилась сталинской тиранией, контролирующей и управляющей самим ЦК. Это произошло через политическое убийство ленинского ЦК и за относительно короткий исторический срок после смерти Ленина – за пять лет (1924-1929). Собственно, его даже нельзя назвать убийством, это скорее было самоубийство, и то не сразу, а по частям, не Сталиным, а этими частями друг друга, пока от ленинского ЦК не остались «рожки да ножки», но, увы, эти «рожки да ножки» – был сам Сталин. Но управлял «самоубийцами» Сталин, в чем они не давали себе отчёта. Воздавая дань историческим фактам, надо признать, что в «гибридизации» уголовного искусства с политикой Сталин достиг как раз в этот период таких выдающихся успехов, которые делали его претензии на ленинское наследство вполне естественными, тем более, что к этому наследству он шел под ортодоксальным ленинским знаменем. Конечно, психологически Ленин – потомственный русский дворянин и дитя западной политической культуры – был сделан из другого материала, чем Сталин – сын опустившегося сапожника и дитя азиатчины, – но тот же Ленин преступления, на которые он не был лично способен, всегда перепоручал Сталину как до революции – на Кавказе («эксы»), так и в гражданской войне (руководство групповыми убийствами, например, в Царицыне в 1918 г.).
Ленин, хотя и отрицал в политической борьбе всякую общечеловеческую «внеклассовую» мораль, но в силу своего происхождения («бытие определяет сознание»!) лично не был свободен от значительного груза «буржуазно-дворянских предрассудков», таких, как понятия личной чести, долга и лояльности иногда даже по отношению к своим политическим врагам (Мартов, Плеханов, князь Кропоткин). У Сталина же коварная аморальность в политике была абсолютна по отношению ко всем, начиная от соратников по партии и кончая его собственными учениками. Ленин, который восхищался аморальностью Сталина, пока Сталин расстреливал «врагов народа» на фронтах гражданской войны, начал призадумываться над его действиями, когда Сталин начал применять ленинскую «классовую мораль» во внутрипартийных делах. Ленин, по словам его жены Крупской, сказал однажды: Сталин «лишен самой элементарной, самой простой человеческой честности» (L. Trotsky, Stalin, p. 375), и он не только сказал, но и сделал отсюда свои выводы («Завещание», статья «Об автономизации», письмо Ленина Сталину в марте 1923 г. о разрыве личных отношений).
Вот это абсолютная бесчестность Сталина и обусловила его победу над Лениным, пользуясь его же «моральным кодексом» (невыполнение ленинским ЦК воли своего учителя о снятии Сталина как «нелояльного» с поста «генсека»), и над его честными соперниками в борьбе за трон Ленина. Если бы даже в распоряжении историка больше не было ничего, достаточно одних официальных документов XX и XXII съездов КПСС, чтобы сказать, что Сталин был гениальный уголовник от политики, государственные преступления которого узаконивало само государство. Из амальгамы уголовщины с политикой и родился уникум: сталинизм.
Самый фундаментальный вывод, к которому я пришел после долголетнего изучения истории, идеологии и организации большевизма, сводится к следующему: старый, деспотический, но политический большевизм умер вместе с Лениным. Со Сталиным начинается эра нового, тиранического, но уголовного большевизма.
Попытаться показать духовные истоки, историческое становление и правомерность торжества сталинского уголовного большевизма в СССР, – такова моя третья цель. Как бы партийные историки и теоретики ни изощрялись в своих усилиях доказать, что Сталин и сталинская инквизиция не выросли из самой монопартийной системы и что практика «культа личности» Сталина, якобы, результат «извращения» «ленинских норм», внимательное изучение теории ленинизма и практики Сталина привело данного автора к заключению: истоки сталинизма надо искать, во-первых, в тоталитарной «философии власти» Ленина в виде его учения о «диктатуре пролетариата», как «новом типе» государства; во-вторых, в тиранической системе организации этой диктатуры, которую, по Ленину, может осуществлять непосредственно не сам «пролетариат», а только его «авангард» – аппарат ЦК большевиков (система, которую я назвал в другой книге «партократией»); в-третьих, в криминальном происхождении сталинского крыла большевизма (знаменитая кавказская «боевая дружина» «эксов» – террористов для убийства «врагов» и ограбления банков, магазинов, почт во главе с Коба-Сталиным и Камо-Тер-Петросяном в 1905-1912 гг.); и, наконец, в-четвертых, в криминальном образе мышления самого Сталина. Ленин учил и Сталин хорошо усвоил следующий ведущий принцип ленинской «философии власти» применительно к коммунистической диктатуре:«Научное понятие диктатуры означает не что иное, как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами, не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть» (Ленин, т. XXV, стр. 441, третье изд.).Даже диктатуру одного человека, одного «вождя» подсказал Сталину Ленин. Когда немецкие левые коммунисты начали критиковать свое официальное партийное руководство за то, что оно вместо «диктатуры масс» мечтает установить «диктатуру вождей», Ленин ответил: «Договориться… до противоположения вообще диктатуры масс диктатуре вождей есть смехотворная нелепость и глупость» (там же, стр. 189). Оба эти принципа Ленина Сталин положил в основу своей интерпретации ленинизма еще в 1924 году (см. «Вопросы ленинизма», стр. 116, 128). Очень характерно, что третий ведущий принцип ленинизма, сформулированный Лениным в 1920 году, Сталин обходил во всех своих писаниях полным молчанием, чтобы не выдать своего сокровенного замысла. Вот, что гласит этот принцип:
«Советский социалистический централизм единоличию и диктатуре нисколько не противоречит, что волю класса иногда осуществляет диктатор, который иногда один более сделает и часто более необходим» (Ленин, там же, стр. 119, курсив мой. – А. А.).
Через того же Ленина Сталин заимствовал идею Маркса о разгроме старой государственной машины и применил ее как раз к ленинской партийно-государственной машине – к разгрому ленинского ЦК. Сталин правильно рассчитал, что путь к указанному Лениным единоличному правлению, к диктатуре одного вождя, лежит через ликвидацию думающей идейной части партии и физическое уничтожение всех остальных большевистских вождей.
В деле осуществления этой цели исключительную роль в руках Сталина сыграла резолюция Ленина на X съезде о введении в партии «осадного положения», названного «Единством партии». Но и здесь Сталин, выступая за точное выполнение «ленинских норм», запрещающих инакомыслие в партии, все же превзошел учителя по методам действия и масштабу произвола. Сталин нашел, что имитаторы большевизма – немецкие национал-социалисты и итальянские фашисты куда более логичны, чем Ленин, когда они массовый террор делают основой правления не только над народом, но и над собственной партией. Инакомыслие надо было предупредить еще до того, как оно оформилось или даже выявилось. Отсюда концепция Сталина о росте армии потенциальных «врагов народа» при «победоносном» восхождении к коммунизму, отсюда же и его превентивный террор против этих потенциальных «врагов народа».
Вот здесь-то Гитлер подал Сталину предметный урок и подсказал неоценимую идею убийством не только оппозиционных деятелей (ген. Шлейхер), но и своих близких соратников во главе с Ремом за «заговор», который, разумеется, никогда и никем не был задуман. Через пять месяцев убийством своего близкого друга и старого большевика Кирова Сталин приступил к организации целой серии «заговоров» старых большевиков и полководцев гражданской войны для их физического уничтожения. Но Сталин и здесь превзошел Гитлера тем, что сумел заставить свои жертвы клеветать на самих себя, сознаваться в организации ими мнимых заговоров, убийств, в шпионаже, вредительстве, саботаже, с такими фантастическими подробностями, – что должно было оправдать в глазах внешнего мира расправу Сталина с партией Ленина как партией заговорщиков, убийц и шпионов.
Таким образом, к концу тридцатых годов сталинский большевизм, немецкий нацизм и итальянский фашизм настолько сблизились между собой по идеологии (антикапитализм, антидемократизм, «национал-социализм» и «социализм в одной стране», великодержавный шовинизм, атеизм, культ «вождя», «фюрера» и «дуче») и по методам управления (тоталитарно-полицейская диктатура при перманентном физическом терроре), что дало полное право главарям фашизма и коммунизма объявить идентичность своего мировоззрения в борьбе с демократическим Западом и прекратить всякую идеологическую борьбу между собою.
Логическим концом этого исторического процесса перерождения большевизма в фашизм и было заключение пакта между Сталиным и Гитлером в августе 1939 года. Это вовсе не было случайностью, когда министр иностранных дел Гитлера Риббентроп, после банкета, который устроило для него Политбюро во главе со Сталиным и Молотовым, заявил, по словам итальянского министра иностранных дел Чиано, что во время этого банкета он «чувствовал себя в Кремле, словно среди старых партийных товарищей» (A. Rossi, Russian-German Alliance 1939-1941, Beacon Press, Boston, 1957, p. 71). Риббентроп торжествующе доложил Гитлеру на второй день после этого банкета, что Сталин произнес тост, который даже не был предусмотрен протоколом. Сталин сказал: «Я знаю, как крепко германский народ любит своего вождя! Поэтому мне хочется выпить за его здоровье» („Nazi-Soviet Relations 1939-1941, Documents from the Archives of the German Foreign Office», pp. 6-7). Это не был обычный дипломатический тост вежливости главы правительства за главу другого правительства, ибо Сталин тогда не возглавлял советское правительство. Это был тост «вождя народов СССР» за «вождя германского народа», тост главы советского фашизма за главу немецкого фашизма.
Взаимная амнистия двух типов фашизма зашла так далеко, что Сталин вложил в уста своего верного робота, председателя Совета министров СССР Молотова следующие воистину «исторические» слова:
«Идеологию гитлеризма, как и всякую другую идеологическую систему, можно признать или отрицать… Но любой человек поймет, что идеологию нельзя уничтожить силой, нельзя покончить с нею войной, поэтому не только бессмысленно, но и преступно вести войну, как войну на уничтожение гитлеризма» («Правда», 1 ноября 1939 г.).
После всего этого мы вполне можем поверить такому эксперту фашизма, как Муссолини, который в октябре 1939 года категорически заявил:
«Большевизм в России исчез и на его место встал славянский тип фашизма» (A. Rossi, цит. пр., стр. 77).
Мы знаем, что союзу Сталин-Гитлер изменил не Сталин, а Гитлер. Сталин, который так глубоко уверовал в свое органическое родство с Гитлером, с полным правом назвал нападение Гитлера на себя как раз тем словом, которое надо понимать буквально: «вероломным»! Гитлер незаслуженно поломал веру в него у Сталина.
Но был ли Сталин неизбежен? Ответа надо искать в другом вопросе: был ли Ленин неизбежен, а стало быть, был ли Октябрьский переворот неизбежен? В отношении случайного сложения объективных факторов, которые невозможную победу большевиков сделали неизбежной, подробно говорится в соответствующей главе. В данной связи укажем лишь на совпадение мнений Ленина, Сталина и их врагов в том, что если бы Временное правительство вышло из войны и немедленно объявило радикальные земельные реформы с конфискацией помещичьей земли в пользу крестьянства, то большевики не оказались бы у власти. В этом случае о Ленине знали бы только узкие специалисты истории русской социал-демократии, а о существовании Сталина вообще никто ничего не знал бы.
Однако здесь я хочу поставить вопрос о субъективном факторе – о ленинской партийной машине в революции – в плоскости выдвижения одной психологической гипотезы.
Политика есть уравнение со множеством неизвестных. Если бы эти неизвестные можно было наперед расшифровать, то человеческая история, хотя и гармоническая, но лишенная внутреннего драматизма, была бы невероятно скучна: тысячи королей, правителей, тиранов, чтобы умереть своей смертью, отказались бы от трона еще до того, как они взошли на него; сотни войн остались бы необъявленными; чтобы избегнуть собственной катастрофы, десятки организованных революций вообще не состоялись бы, дабы они не «сожрали своих детей». Я осмеливаюсь утверждать, что и Октябрьская революция тоже
не состоялась бы, если бы ее организаторам было дано знать, что их ждет в результате победы. В самом деле, бросим беглый взгляд на судьбы «отцов и детей» Октября:
Из 29 членов и кандидатов ЦК, руководивших Октябрьской революцией: 3 человека убито врагами (П. А. Джапаридзе, М. С. Урицкий, С. Г. Шаумян), 5 человек умерли своей смертью до сталинской диктатуры (Ленин, Ф. Э. Дзержинский, В. П. Ногин, Я. М. Свердлов, Ф. А. Сергеев-Артем), 2 человека покончили жизнь самоубийством из-за Сталина (А. А. Иоффе, Н. А. Скрипник), 3 человека оказались в опале (М. К. Муранов, Е. Д. Стасова, А. М. Коллонтай), 15 человек расстреляны Сталиным (Я. А. Берзин, Н. И. Бухарин, А. С. Бубнов, Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев, А. С. Киселев, Н. Н. Крестинский, Г. И. Ломов, В. П. Милютин, Е. А. Преображенский, А. И. Рыков, И. Т. Смилга, Г. Я. Сокольников, Л. Д. Троцкий – убит агентом Сталина; В. Н. Яковлева), двадцать девятым был сам Сталин.
Из 30 руководителей Военно-революционного Комитета при Петроградском Совете (кроме членов ЦК) – этого высшего органа военного руководства октябрьским восстанием – 7 человек умерли или убиты до диктатуры Сталина (Аванесов, Гусев, Еремеев, Лазимир, Садовский, Склянский, Чудновский), 1 человек покончил жизнь самоубийством из-за Сталина (Лашевич), 2 человека оказались в опале (Подвойский, Самойлов), 18 человек были расстреляны Сталиным (Антонов-Овсеенко, Анцелович, Бокий, Голощекин, Дыбенко, Залуцкий, Карахан, Кедров, Крыленко, Лацис, Мехоношин, Невский, Павлуновский, Петере, Позерн, Уншлихт, Чубарь, Юренев), в живых были оставлены 2 человека (Мануильский, Молотов).
Из 16 членов первого большевистского правительства – 4 умерли до диктатуры Сталина (Ленин, Ногин, Луначарский, Скворцов-Степанов), а 12 человек расстреляны Сталиным (Авилов, Дыбенко, Каменев – преде. ВЦИК, П. А. Кобозев, Крыленко, Ломов, Милютин, Овсеенко, Рыков, Теодорович, Троцкий, Шляпников).
Из 16 командующих фронтами Красной Армии в гражданской войне – 3 человека умерли своей смертью (В. Н. Егорьев, П. П. Лебедев, А. А. Самойло), 1 убит большевиками (левый эсер М. А. Муравьев), судьба одного неизвестна (В. В. Яковлев), один умер от операции, которую Сталин предложил сделать против воли больного (зиновьевец Фрунзе), а 10 человек расстреляны Сталиным (Антонов-Овсеенко, Р. И. Берзин, В. М. Гиттис, А. И. Егоров, Н. Н. Петин, М. С. Свечников, П. П. Сытин, М. Н. Тухачевский, В. И. Шорин, И. Э. Якир – командующий группой войск).
Из трех главнокомандующих всеми вооруженными силами советской России – два расстреляны Сталиным (Н. В. Крыленко, И. И. Вацетис), а третий объявлен «врагом народа» посмертно (С. С. Каменев).
Даже из трижды вычищенного ЦК 1934 г. – Сталин расстрелял 98 человек старых большевиков (70 % всего членского и кандидатского состава ЦК).
Вот если всем этим организаторам Октябрьской революции и полководцам Красной армии в гражданской войне заранее было бы известно, что в результате их победы не только они сами будут убиты ими же созданным режимом, но и режим этот выродится в беспрецедентную тиранию одного из них, то просто нелепо думать, что они вообще стали бы на путь революции. Против данного утверждения могут привести два весьма ярких примера: Л. Д. Троцкий в своем «Завещании» в феврале 1940 года писал, что если бы ему пришлось еще раз заново начинать свою жизнь, то он ее повторил бы так, как у него сложилась настоящая жизнь, присовокупляя, что он был и умрет революционером, марксистом, коммунистом. В дополнении к «Завещанию» от марта 1940 года Троцкий пишет, что он резервирует за собою право определить самому время своей смерти путем самоубийства, но, как бы предчувствуя, что время его смерти может определить и Сталин, Троцкий тут же добавляет: «При каких бы обстоятельствах я ни умер, я умру с непоколебимой верой в коммунистическое будущее» (Trotsky’s Diary in Exile, p. 166, Harvard University Press, 1958).
Другой пример: 11 июня 1937 года легендарный красный полководец И. Якир перед его расстрелом крикнул: «Да здравствует т. Сталин!»
Конечно, такой человек, как Троцкий, не мог не только иначе писать, но иначе и думать, тем более, что он не знал, какая судьба его ожидает впереди. Но если можно было бы поставить перед Троцким 24 октября 1917 года вопрос: власть, которую ты захватишь, перейдет к твоему палачу из твоей же партии, он установит в стране режим перманентной инквизиции, убьет твоих сыновей, расстреляет всех твоих единомышленников вместе со всей «ленинской гвардией», наконец, размозжит и тебе голову альпийской киркой в заокеанском изгнании, – согласен ли ты даже при таких условиях совершить революцию и взять эту власть? Думать, что Троцкий дал бы положительный ответ на такой вопрос 24 октября 1917 года, – значит допустить, что он был человеком явно ненормальным.
Что же касается Якира, то тут нет никакой психологической загадки: «Да здравствует т. Сталин!» в его устах означало только одно – «Я абсолютно не виноват даже перед Сталиным, стало быть, Сталин – мой убийца». Сталин так и понял Якира, когда он, по словам Хрущева на XXII съезде, выслушав рапорт чекистского палача об этих предсмертных словах Якира, выругался в его адрес.
Теперь об источниках данной работы.
Мои главные источники – советские партийные документы: протоколы съездов партии, произведения основоположников большевизма, документы ЦК и многочисленных оппозиций, разные архивные публикации по истории революции, официальная и оппозиционная печать, отдельные исследования партийных историков. Все мои главные выводы основаны именно на этих партийных документах. Западной литературой (американской, английской, немецкой, эмигрантской) я пользуюсь лишь в тех случаях, когда соответствующие документы партии и партийных деятелей не публикуются в СССР, а на Западе давно пущены в научный оборот. То же самое относится и к документам германского министерства иностранных дел о субсидировании большевистской революции. Меньше всего я пользовался официальными учбениками по истории КПСС. Идеологи КПСС никогда не писали и не напишут научно объективной истории своей партии. Если до письма Сталина в редакцию журнала «Пролетарская революция» в 1931 году еще появлялись отдельные ценные работы по истории партии, так же как и воспоминания старых большевиков, то этим письмом Сталин просто ликвидировал историю КПСС как науку.
Объявив все старые книги по истории партии и революции «троцкистской контрабандой», в том числе даже те, о которых сам Ленин очень высоко отзывался (например, книга Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир» с предисловием Ленина), Сталин решил сам написать историю партии. В результате появился пресловутый «Краткий курс», научно-литературная беспомощность которого превзойдена только необузданностью исторической фальсификации. Объявленный официальным решением ЦК в 1938 году «энциклопедией марксизма-ленинизма» и «вершиной исторической науки», «Краткий курс» Сталина играл в СССР в течение почти 20 лет роль коммунистической Библии. На XX съезде тот же ЦК, в том же почти составе, что и в 1938 году, но без Сталина, признал, что «Краткий курс» вовсе не «энциклопедия», а намеренная «фальсификация истории партии» и «вершина» культа Сталина.
После развенчания Сталина восстановили в своих правах и так называемую «историко-партийную науку», предметом исследования которой является история КПСС и трех русских революций. Однако методологические принципы этой науки остались те же самые, что и при Сталине. Поэтому нельзя себе представить более невежественных людей как раз в области истории партии и русских революций, как именно кандидаты и доктора «историко-партийной науки». Это не потому, что они люди неспособные; наоборот, среди них много талантливых и даже выдающихся людей, но то, чему их учат – не наука, а смесь наукообразного шарлатанства с партийным шаманством; источники, по которым они изучают историю, это не подлинные документы эпохи, а их фальсифицированный суррогат. Даже и этот суррогат составлен так, чтобы будущие партийные историки не знали в подлиннике политических произведений основателей русского марксизма – Плеханова, Аксельрода, Мартова, Потресова.
Более того, для партийных историков табу и произведения основателей большевизма из «ленинской гвардии», таких, как Зиновьев, Каменев,
Бухарин, Рыков, не говоря уже о Троцком и Радеке. Пятнадцатимиллионная партия ежедневно слышит эти имена на занятиях в партийных школах, как имена «еретиков», но никто – ни слушатели, ни их преподаватели – не знает, почему соратники и личные друзья Ленина стали «еретиками» у Сталина и «шпионами» у Гитлера, не знает даже их биографий (в «Большой Советской Энциклопедии» нет биографий Троцкого, Зиновьева, Каменева, Рыкова, Бухарина, но есть биографии Гитлера и Муссолини, этих идеологических близнецов Сталина). Единственный источник партийных историков – это Ленин, но и из Ленина они берут только то, что укладывается в рамки текущей политики партаппарата, а что ей противоречит – замалчивают.
На XIV съезде Зиновьев рассказывал, как сталинцы отводили неугодные им места из сочинений Ленина при помощи такого аргумента:
«Не надо мол слишком много цитировать Владимира Ильича… Зачем цитировать Ленина, у него можно найти что угодно, как у дядюшки Якова – товара всякого» («Правда», 23.XII.1925).
Часто бывает и так, что интерпретируют Ленина с заведомым извращением его мысли (последние, но классические примеры извращения мысли и желания Ленина – это грубая антиленинская интерпретация «Письма к съезду», то есть «Завещания» Ленина и его статьи «К вопросу о национальностях или об автономизации» как в учебниках Пономарева «История КПСС», так и в «шеститомнике» «История КПСС» под редакцией Поспелова).
Их другой источник – это Сталин, но без частых ссылок на самого Сталина. В основе методологии партийных историков лежит ленинский принцип «партийности в науке» – в сталинской интерпретации. Сущность этой интерпретации сводится к тому, что все вещи, категории, явления, события и сами лица рассматриваются и оцениваются с точки зрения интересов «генеральной линии партии» на текущем этапе ее политики. Поэтому у большевистских историков «история – есть политика, опрокинутая в прошлое», по определению патриарха советской исторической науки Покровского. Поэтому же у них, как говорил французский историк Гизо о своем времени, «события настоящего освещают факты прошлого». Но не все события настоящего у большевистских историков освещают факты прошлого. Иные важнейшие события и крупнейшие факты истории просто объявляются не бывшими в угоду тому же принципу «партийности в науке».
Вообще «фигура умолчания» – самый распространенный прием партийных историков. Если же факты и события настолько кричащи, что их умолчать невозможно, то для их объяснения прибегают к самой грубой фальсификации. Например, невозможно не назвать имени Троцкого в связи с Октябрьской революцией и гражданской войной. Его называют, но как? Вот самый свежий пример. Советский академик, бывший секретарь Сталина по «Истории гражданской войны в СССР», И. Минц в своем капитальном труде «Великий Октябрь» пишет о роли Троцкого в Октябре:
«Хотя Троцкий и голосовал за резолюцию о восстании, но практически его не готовил и никакого участия в разработке плана восстания не принимал» (т. II, 1967, стр. 954).
Но учитель Минца – Сталин – в день первой годовщины Октября писал в «Правде»:
«Вся работа по практической организации восстания проходила под непосредственным руководством председателя Петроградского Совета Троцкого. Можно с уверенностью сказать, что быстрым переходом гарнизона на сторону Совета и умелой постановкой работы Военно-революционного комитета партия обязана прежде всего и главным образом т. Троцкому» – («Правда», 7.XI.1918).
В отношении роли Троцкого в руководстве Красной армией в гражданской войне во всех советских учебниках истории говорится одно и то же: Троцкий систематически изменял, предавал и саботировал победу Красной армии. При этом партийных историков совершенно не смущает отсутствие у них простейшей политической логики – как же мог терпеть такого «предателя», «изменника» и «саботажника» во главе Красной армии «всевидящий и всезнающий гений» – Ленин?
Сам метод исследования партийных историков тоже антинаучен. Перед тем, как приступить к исследованию той или иной проблемы, исследователь, обычно, составляет себе рабочую гипотезу, или ряд гипотез, добросовестно собирает все данные не только в пользу его собственной гипотезы, но и против нее, систематизирует и классифицирует их, – только после этого он ставит перед собою конкретные цели и приступает к самому процессу написания работы. И появляется произведение, выводы которого могут быть прямо противоположны первоначальной гипотезе.
Ничего подобного не допускают метод истмата и принцип «партийности в науке». Партийный историк на поставленную им проблему знает ответ еще до того, как он приступил к ее исследованию. Оч просто берет нужную цитату из Ленина, или из постановления ЦК КПСС, и собирает только такие факты, которые подтверждают данную цитату.
Таковы исследования по истории КПСС, которые вышли и после Сталина. Исключением явились ценные работы профессора Буджалова по истории ЦК за март 1917 года и профессора Кузьмина о роли Сталина в гражданской войне. Во время правления Хрущева, начиная с XX съезда, также вышло, как сказано, много ценных документов по истории партии. Со свержением Хрущева подобные издания почти прекратились.
Изданная при новом руководстве монументальная, по видимости, шеститомная «История КПСС» на самом деле представляет собой тот же сталинский «Краткий курс», лишь растянутый на шесть томов в восьми толстых книгах. Вы читаете «шеститомник» и все время ловите себя на мысли, что читаете давно знакомую вещь, а потом, когда вы начинаете копаться в своей памяти, то выясняется, что вы просто читаете раскавыченного Сталина. Не только концепцию, но даже и аргументацию авторы «шеститомника» заимствуют или просто переписывают из «Краткого курса» и «Сочинений» Сталина. Я не нашел ни одного важного нового документа, ни одной оригинальной мысли в «шеститомнике», которых я раньше не вычитал бы у Сталина. Казалось бы, что в такой солидно задуманной истории КПСС будут введены в научный оборот протоколы пленумов ЦК сорокалетней или хотя бы пятидесятилетней давности (1919-1930…), но ничего подобного не случилось. Почему же эти протоколы до сих пор остаются строго охраняемой государственной тайной Кремля?
Я по своему партийному рангу имел доступ к стенографическим протоколам пленумов ЦК двадцатых и тридцатых годов (их печатали в ограниченном количестве экземпляров в типографии ЦК, рассылал «Секретариат т. Сталина» партийному активу уровня секретарей обкомов, включая сюда и слушателей ИКП, после ознакомления их нужно было возвращать в ЦК). Поэтому я могу засвидетельствовать, что никаких государственных секретов дальнего действия в протоколах ЦК того времени нет. Но в них есть факты и доказательства со стороны разных оппозиций о чудовищной уголовной практике Сталина и сталинского аппарата по фабрикации искусственных дел для уничтожения старой ленинской партии – РКП(б) и по созданию новой сталинской партии – КПСС. Естественно поэтому, что нынешняя партия не хочет, чтобы народы СССР узнали из этих протоколов ЦК ее уголовное происхождение.
Послехрущевское Политбюро ЦК, которое вчера вместе с Хрущевым единогласно осудило Сталина как преступника, а сегодня без Хрущева единогласно реабилитирует его как «выдающегося ленинца», можно было бы обвинить в беспринципности, если бы в таком поведении выучеников Сталина не было своей внутренней логики – опыт показал им, что существующая система олигархической диктатуры не допускает иной альтернативы властвования, как именно сталинское правление, хотя бы и модернизированное. Реабилитируя былого «отца»-преступника, сталинские эпигоны берут на себя историческую ответственность за злодеяния Сталина и открыто признают свою духовную сталинскую родословную.
Это, правда, не свидетельствует о политической мудрости верховных партократов, но весьма упрощает задачу историка: ему уже не приходится, как это было при Хрущеве, доказывать, что XX и XXII съезды глубоко ошибались, искусственно противопоставляя Сталина Ленину. Сталин был и останется в истории Лениным, доведенным до его логического конца. Вот почему ученики Сталина из Политбюро были правы, когда они до XX съезда постоянно повторяли: «Сталин – это Ленин сегодня». Эволюция в этом лозунге сводится к тому, что они сейчас говорят только о Ленине, но думают о Сталине.
К названным выше источникам надо добавить еще один источник, который в какой-то мере незримо присутствует в данной работе, начиная с середины двадцатых годов, – это мой личный опыт. Я вступил в партию, добавив себе несколько лет, совсем юношей еще в те годы, когда в ее Политбюро сидели Троцкий, Зиновьев, Каменев, Рыков, Бухарин, Томский плюс Сталин. Сделав довольно быстро карьеру партийного работника, я имел возможность изнутри наблюдать борьбу разных оппозиций против сталинской фракции. Во время борьбы между Троцким и Сталиным моя симпатия была на стороне Сталина, во время же борьбы между Сталиным и Бухариным – на стороне Бухарина. Это нашло свое отражение в моей статье в газете «Правда» против тезисов Политбюро к XVI съезду по двум вопросам: я критиковал сталинскую национальную политику ЦК, противопоставляя ей ленинскую, и отводил курс на коллективизацию в национальных республиках, как курс тоже явно не ленинский. По первому вопросу я писал:
«Нынешние темпы нашего культурного и экономического строительства в национальных районах не обеспечивают выполнение весьма ясных и практических директив Х-ХII съездов (1921-1923 годы) партии не только за эту пятилетку, но и за ближайшие пятилетки… Надо (провести) практическое, более чем форсированное устранение фактического неравенства национальностей… Нельзя утверждать, что все, что хозяйственно нецелесообразно и неэффективно в данное время, пролетарская революция не делает».
По второму вопросу, исходя из того, что антиколхозные восстания в 1929 — 1930 гг. были «в больших масштабах в национальных районах, чем в русских», я отвергал тот пункт в тезисах Политбюро, в котором говорилось, что «в национальных районах Востока получит на первое время распространение товарищество по общественной обработке земли, как переходная форма к артели» («КПСС в резолюциях», ч. II, стр. 595-6, 1953 г.).
В ответ на это в моей статье говорилось:
«Мы думаем, что эта подготовительная работа к массовому колхозному и тозовскому движению должна начаться с самого начала – с землеустройства. Если мы начали подготовку с тозов, это было бы не по-ленински… Начать нужно с простейшего и пока неразрешенного – с землеустройства».
И, в доказательство своей правоты я сослался на решение предыдущего, XV, съезда, в котором говорилось:
«Провести землеустройство бедняцких и маломощных слоев крестьянства за счет государства. Проведение землеустройства должно быть теснейшим образом увязано с другими мероприятиями (агропомощь, кредит, мелиорация, машиноснабжение и т. д.)… Признать неотложным установление основных начал землеустройства и землепользования в общесоюзном масштабе» («КПСС в рез.», там же, стр. 365).
По обоим вопросам я приводил массу примеров, как у ЦК слова расходятся с практикой его местных органов (см. газету «Правда», 22 июня 1930 г., А. Авторханов «За выполнение директив партии по национальному вопросу»).
Статья вызвала целую дискуссию, о которой я подробно рассказал в другом месте (см. мою книгу «Технология власти»). Здесь я ограничусь цитатой из статьи одного из моих критиков, наглядно характеризирующей не столько меня, сколько умирающую партию, в которой отныне всякая критика сталинского ЦК считается «предательством»:
«Что выходит, если пойти по пути предлагаемому тов. Авторхановым? Это означает снятие всерьез и надолго лозунга сплошной коллективизации в национальных районах… так как это землеустройство будет землеустройством индивидуальных крестьянских хозяйств… Тов. Авторханов определенно заболел правооппортунистической болезнью. Он не видит того, что есть в национальных районах, а «не признавать того, что есть, нельзя, – оно само заставит себя признать» (Ленин). Почему мы так резко возражаем тов. Авторханову? Да хотя бы потому, что «время более трудное, вопрос в миллион раз важнее, заболеть в такое время – значит рисковать гибелью революции» (Ленин, из речи на VIII съезде партии против тов. Бухарина). Предательские уши правых дел мастера торчат из рассуждений Авторханова о путях коллективизации национальных окраин» (газета «Правда», 30 июня 1930 г., Л. Готфрид «О правильных и правооппортунистических предложениях т. Авторханова»).
Мне была оказана большая честь – я был поставлен в прямую связь с Бухариным и предупрежден словами Ленина, что из-за меня, неизвестного слушателя Института Красной Профессуры, может погибнуть целая революция!
Дискуссия продолжалась, я «храбрился» ссылкой на решение XV съезда о землеустройстве, пока Сталин не положил конец дискуссии краткой фразой в своем докладе на открывшемся уже XVI съезде:
«ЦК пересмотрел метод землеустройства в пользу колхозов» (Сталин, Соч. т. 12, стр. 286).
После этой директивной «справки» Сталина я решил спасти и «революцию» и свой партбилет обычным тогда приемом: сделал покаянное заявление («Правда», 4 июля 1930 г.).
Моя статья пошла на пользу только мне самому – вот с этих пор я стал критически переоценивать, что уже произошло, и критически наблюдать, что дальше происходит. Очень скоро выяснилось, что идеалы наши – фикции, обещания – обман, надежды – самообман. Когда же, как бы для завершения моего марксистского образования, после окончания Института Красной Профессуры в 1937 году сталинцы меня посадили в том же году в подвал НКВД, объявив «врагом народа», то, должен признаться, этот чекистский «университет» в течение пяти лет дал мне то, что не может дать никакая профессура: теперь только впервые я увидел Сталина нагишом в политике, а его и без того уже «обнаженный меч революции» – чекистскую машину – в действии.
Обо всем этом, разумеется, я ничего не пишу, но такой личный опыт имеет то преимущество, что лучше понимаешь не только фарисейский язык документов, но и скрытую подоплеку самых событий.
В этом преимуществе кроется и серьезная опасность, которую я постоянно учитываю, а именно: как бы мое личное, эмоциональное, не наложило своего отпечатка на исследование во вред его научной объективности. Не нужно большой фантазии, чтобы предвидеть реакцию партийных идеологов на это произведение, – это его тотальное замалчивание, если оно не попадет в орбиту вездесущего, подлинно свободного голоса народов СССР – в Самиздат, объявление его «клеветническим», если оно найдет дорогу туда. Вступать в полемику по существу содержания самой работы советские жандармы от науки не станут. Ведь в их функцию и компетенцию не входят ученые споры, как это бывает во всяком правовом государстве, их профессия – «тащить и не пущать», как это подобает тоталитарно-полицейскому режиму. К тому же, объявить автора «клеветником» куда проще, чем опровергать его выводы, основанные на анализе исключительно советских официальных источников. Все, что партийные историки и при Сталине и после него намеренно умалчивали при использовании этих источников, я вытащил на свет Божий; их просталинские интерпретации произведений Ленина я пересмотрел в духе Ленина; из стенографических протоколов ЦК и съездов партии партийные историки цитируют только тех ораторов, кто говорил о мудрости Ленина, а я цитирую и тех старых большевиков, кто в этом сомневался; изгнанных из истории партии и революции большевистских лидеров по пресловутой формуле «Ленин, Сталин, Свердлов и др.» – вот этих «и др.» я восстановил в партии в их истинной роли; большевистским лидерам из разных оппозиций, которых в партийных учебниках клеймят как «изменников революции», лишая их возможности говорить об их действительной позиции, я вернул «свободу слова» излагать свои аргументы. Получилась картина, близкая, на мой взгляд, к действительной истории ленинского ЦК, но далекая от той, которую рисует казенная историография.
Автор не строит себе никаких иллюзий в отношении несовершенства своей работы. Совершенная и полная история ЦК может быть написана лишь будущими историками, когда откроются секретные архивы ЦК и советской политической полиции. Этого не будет пока существующий неосталинский режим не сойдет с политической сцены. Поэтому задача автора была более скромна: воссоздание документированной истории «триумфа и гибели ленинского ЦК» на основе анализа уже известных советских официальных источников. Насколько он справился и с этой задачей – судить не ему, а добросовестному критику и любознательному читателю.
А. Авторханов
PS. В ходе работы над материалом мне приходилось цитировать собрания сочинений Ленина трех изданий. При этом сложились следующие обозначения, варьирующие в названии и в нумерации томов (римскими или арабскими цифрами): «Ленин, т. XXV» – третье издание, «Ленин, Соч., т. 25» – четвертое издание, «Ленин, ПСС, т. 25» – пятое издание.
А. А.

Глава 1
ВОЗНИКНОВЕНИЕ ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА ПАРТИИ
История, как и природа, любит контрасты и причуды. Ими полна и история коммунистической партии Советского Союза: первый съезд РСДРП считается в СССР официальной датой образования КПСС, но его организатором был непримиримый враг большевизма – «Общееврейский рабочий союз в России и Польше» (Бунд); из девяти делегатов съезда восемь человек стали впоследствии антибольшевиками, а девятого Сталин уничтожил во время великой чистки со всей элитой большевизма; первым программным документом русского пролетариата считается Манифест I съезда, но его автором был идеолог русской буржуазии П. Струве. Тем не менее, I съезд как раз в истории большевизма действительно имеет исключительное значение именно потому, что он впервые создал то знаменитое учреждение, которое потом сделает эпоху: Центральный Комитет.
I съезд Российской Социал-демократической Рабочей партии (РСДРП) происходил 1-3 марта 1898 года под видом вечеринки по поводу именин жены одного из социал-демократов. Маленький деревянный домик на окраине Минска, в котором заседал съезд, находился на узкой улице прямо напротив здания конной жандармерии («История КПСС», т. 1, Москва, 1964, стр. 260-265). Заседать под носом полиции считалось лучшим способом конспирации.
Делегаты на съезд были избраны от «Союзов борьбы за освобождение рабочего класса» Петербурга, Москвы, Киева, Екатеринослава, редакции «Рабочей газеты» (Киев) и Бунда. Лидеры Петербургского «Союза» В. И. Ульянов (Ленин) и Ю. О. Цедербаум (Мартов) отсутствовали, так как находились в ссылке. Первый ЦК состоял из трех членов. Ими были А. И. Кремер (лидер Бунда, созданного в 1897 г.), С. И. Радченко (отошел от большевизма в 1907 г.), Б. Л. Эйдельман (погиб в сталинской тюрьме в 1942 г.).
В резолюции съезда о роли и месте ЦК в партии сказано следующее:
«Исполнительным органом партии является Центральный Комитет, избранный съездом партии, которому он и отдает отчет в своей деятельности».
Съезд определил и конкретные обязанности ЦК. В круг этих обязанностей входит:
«а) забота о планомерной деятельности партии (распределение сил и средств, выставление и проведение однообразных требований и пр.)..;
б) создание и доставка местным комитетам литературы ;
в) организация таких предприятий, которые имеют общее для всей России значение (празднование 1 мая, издание листков, помощь стачечникам и проч.)» («КПСС в резолюциях», ч. 1, Москва; 1953, стр. 14).
Если перед ЦК встанет особо важный вопрос компетенции съезда партии, то ЦК может принять единогласное решение при условии, что о принятом решении будет дан отчет ближайшему съезду. Центральному Комитету предоставляется право кооптации новых членов. Он представляет партию в сношениях с другими революционными организациями.
Характерная особенность первого Устава партии, отличающая его от последующих ленинских Уставов, – его руководящая идея суверенитета партии над своим исполнительным органом. Эта идея весьма выпукло выражена в следующем, седьмом параграфе решения съезда:
«Местные комитеты выполняют постановления Центрального Комитета в той форме, какую они найдут более подходящей по местным условиям. В исключительных случаях комитетам предоставляется право отказаться от выполнения требований Центрального Комитета, известив его о причине отказа. Во всем остальном местные комитеты действуют вполне самостоятельно, руководствуясь лишь программой партии» (там же, стр. 15).
Следующий, девятый, параграф решения еще раз подчеркивает идею суверенитета партии над Центральным Комитетом:
«Высшим органом партии является съезд представителей местных комитетов» (там же, стр. 15).
ЦК распоряжался средствами партии, которые
составлялись из добровольных периодических отчислений местных комитетов и из специальных сборов в пользу партии (там же, стр. 14).
Большинство из делегатов (5 из 9) сейчас же после съезда было арестовано. Оставшиеся на воле члены ЦК – Кремер и Радченко – организовали составление и публикации Манифеста I съезда, автором которого был вышеназванный П. Б. Струве. В Манифесте, составленном с большим пафосом, говорилось:
«Чем дальше на восток Европы, тем в политическом отношении слабее, трусливее и подлее становится буржуазия, тем большие культурные, политические задачи выпадают на долю пролетариата. На своих крепких плечах русский рабочий класс должен вынести и вынесет дело завоевания политической свободы… Русский пролетариат сбросит с себя ярмо самодержавия, чтобы с тем большей энергией продолжать борьбу с капитализмом и буржуазией до полной победы социализма… Российская социал-демократическая партия продолжает дело и традиции всего предшествовавшего революционного движения в России; ставя главнейшей из ближайших задач партии в ее целом завоевание политической свободы, социал-демократия идет к цели, ясно намеченной еще славными деятелями старой «Народной воли». Но средства и пути, которые избирает социал-демократия, иные» (там же, стр. 13).
Этот Манифест в эпоху Сталина трактовался как политически невыдержанный. В официальном
издании ЦК КПСС «КПСС в резолюциях» о нем сказано так:
«Опубликованный «Манифест» страдал существенными недостатками: в нем была обойдена задача завоевания пролетариатом политической власти, ничего не сказано о гегемонии пролетариата, обойден вопрос о союзниках пролетариата…» (там же, стр. 11).
Эти обвинения необоснованны. Официальные историки Сталина требовали от «Манифеста» идей, которых тогда не было у самого Ленина – гегемония пролетариата, диктатура пролетариата, крестьянство как союзник пролетариата. К этим идеям Ленин пришел в период 1900-1905 гг.
Что же касается «Манифеста», то Ленин писал:
«Мы… вполне разделяем основные идеи «Манифеста» и придаем ему важное значение» (там же, стр. 18).
Впрочем, несостоятельность таких обвинений была настолько очевидной, что новая фундаментальная «История КПСС» по существу отмежевалась от старой концепции. Там сказано:
«Хотя Струве был далек от революционного марксизма, в «Манифесте» он не мог провести свои реформистские взгляды» («История КПСС», т. 1, стр. 265-266).
И на самом деле, «Манифест» Струве был куда более революционным и радикальным, чем ранние писания самого Ленина («Задачи русских социал-демократов», «Кто такие друзья народа»). Что же касается Устава партии, особенно роли и места ЦК в самой партии, то решения I съезда действительно находятся в глубоком противоречии с будущим организационным учением ленинизма. Однако в то время сам Ленин, хотя уже тогда известный партийный деятель и публицист, еще не имел представления о своем будущем «организационном плане» по созданию партии революции, который он развил в своей знаменитой книге «Что делать?» (1902 г.). Но что Ленина с первых же шагов его революционной деятельности занимало – это идейная прямолинейность и ортодоксальная чистота движения. Монолит, а не конгломерат мнений – вот идеал ленинской партии. Поэтому в редакционной статье первого номера газеты «Искра» (декабрь 1900 г.) он пишет:
«Прежде, чем объединяться, и для того, чтобы объединиться, мы должны сначала решительно и определенно размежеваться… Понятно поэтому, что мы не намерены сделать наш орган простым складом разнообразных воззрений. Мы будем вести его, наоборот, в духе строго определенного направления. Это направление может быть выражено словом: марксизм…» («КПСС в резолюциях», ч. 1, стр. 19).
Цельная доктрина об организации партии нового типа Лениным была разработана в упомянутой книге «Что делать?» Квинтэссенцию своей доктрины Ленин выразил в следующем тезисе:
«Дайте нам организацию революционеров – и мы перевернем Россию!» (Ленин, т. IV, стр. 458, 3-е изд.).
«Организация» – альфа и омега ленинского плана революции. «У пролетариата нет иного оружия в борьбе за власть, кроме организации…» (Ленин, «О партийном строительстве», стр. 288, Москва, 1956). Этому принципу он остается верен всю свою жизнь.
Ленин, образованный марксист, мало интересовался марксизмом как научной теорией, он ему нужен был как средство, как идеологическое оружие для политических целей – для создания «организации революционеров». Причем и здесь Ленин остается верен «диалектике»: он пропускает европейский духовный продукт – марксизм – через фильтр русской специфики, отбрасывая из него все утопическое и возвышенное, утилизируя все практическое и динамичное. Уже в одной из своих ранних работ Ленин предлагал из марксизма «выработать наиболее подходящую для наших условий форму организации для распространения социал-демократизма и сплачивания рабочих в политическую силу» (Ленин, т. 1, стр. 302).
Однако под «организацией» Ленин понимает нечто большее, чем обычная политическая партия, союз или объединение.
Ввиду исключительной, решающей важности данного вопроса в боевом арсенале как исторического большевизма, так и современного коммунизма, остановимся на нем подробнее. «Организация революционеров», по Ленину, – это не просто организация, а система организаций с двумя сетями: вертикальная сеть собственно самих партийных организаций со строжайшим иерархическим уставом и со столь же строжайшей субординацией, и горизонтальная сеть вспомогательных организаций, которые формально являются беспартийными, а на деле – исполнительными органами воли вертикальной сети.
Прежде всего и раньше всего создается высшая, но весьма узкая организация вождей партии, которую Ленин называет «организацией профессиональных революционеров». Сжатую, но весьма выпуклую характеристику дает Ленин этой организации в следующих словах:
«Без десятка талантливых, испытанных, профессионально подготовленных и долгой школой обученных вождей, превосходно спевшихся друг с другом, невозможна в современном обществе стойкая борьба ни одного класса… И вот я утверждаю: 1) Что ни одно революционное движение не может быть прочно без устойчивой и хранящей преемственность организации руководителей; 2) что, чем шире масса, стихийно вовлекаемая в борьбу, составляющая базис движения и участвующая в нем, тем настоятельнее необходимость в такой организации и тем прочнее должна быть эта организация; 3) что такая организация должна состоять, главным образом, из людей, профессионально занимающихся революционной деятельностью; 4) что в самодержавной стране, чем более сузим состав такой организации до участия в ней таких только членов, которые профессионально занимаются революционной деятельностью и получили профессиональную подготовку в искусстве борьбы с политической полицией, тем труднее будет «выловить» такую организацию, и 5) – тем шире будет состав лиц и из рабочего класса и из остальных классов общества, которые будут иметь возможность участвовать в движении и активно работать в нем» (Ленин, т. IV, стр. 454-456).
В условиях полицейского режима должна быть создана такая «организация профессиональных революционеров», конспиративная техника которой успешно конкурирует с такой же техникой политической полиции. Эта ленинская организация должна быть одновременно и разведкой и контрразведкой в отношении техники революционной работы, «мозговым трестом» и пропагандным штабом в общем руководстве над революционным подпольем. Ленин так и говорит:
«Десяток испытанных, профессионально вышколенных не менее нашей полиции революционеров централизует все конспиративные стороны дела, подготовление листовок, выработку приблизительного плана, назначение отряда руководителей для каждого района города, для каждого фабричного квартала, для каждого учебного заведения и т. п.» (Ленин, т. IV, стр. 457).
Ленин отводит требование о демократическом принципе построения партийной организации в условиях полицейского строя как наивное и смешное. Организация должна быть построена на строго конспиративных началах и при диктаторском руководстве. В условиях самодержавия, – говорит Ленин, – не может быть демократизма, ибо демократизм «в потемках самодержавия, при господстве жандармов есть лишь пустая и вредная игрушка… ибо на деле никогда, никакая революционная организация демократии не проводила и не может проводить… (ею) облегчают только полиции широкие провалы… Единственным серьезным принципом для деятельности нашего движения должна быть: строжайшая конспирация, строжайший выбор членов, подготовка профессиональных революционеров» (Ленин, т. IV, стр. 468-469).
После четырехлетнего перерыва со времени ликвидации ЦК I съезда партии и после двухлетней и весьма плодотворной работы редакции газеты «Искра» (Плеханов, Ленин, Мартов, Аксельрод, Вера Засулич, Потресов) по подготовке нового съезда партии были созданы идейно-политические и организационные предпосылки для восстановления РСДРП. Из среды членов редакции «Искра» особенно отличались, как организаторы и партийные теоретики, два друга-врага: Ленин и Мартов. Под их руководством в России была создана широко разветвленная, великолепно действующая конспиративная сеть агентов и организаций газеты «Искра». Это дало возможность уже в ноябре 1902 года создать в революционном порядке новый центр партии под названием «Организационный Комитет по созыву II съезда РСДРП». «ОК», как сокращенно назывался Организационный Комитет, был создан не за границей, как «Искра», а в самой России – во Пскове.
Уже сам факт его создания в условиях царского самодержавия говорил за то, что русский марксистский социализм из теории эмигрантских публицистов начал превращаться в практику русского рабочего движения. В состав ОК первоначально входили практики-организаторы партии – В. Н. Краснуха (от Петербургского комитета), Е. Я. Левин (от группы «Южного Рабочего») и И. И. Радченко (от организации «Искры»). Позднее в ОК были кооптированы: Г. М. Кржижановский, Ф. В. Ленгник, П. А. Красиков, И. Н. Лепешинский (все они потом стали важными большевиками), К. Портной (от Бунда), Р. С. Гальбергштадт, Е. М. Александрова, В. Н. Розанов (от «Южного Рабочего») и А. М. Стопани (от «Северного Союза») (Ленин, Собр. соч. т. V, стр. 415).
ОК действовал на правах ЦК и на своем пленуме в феврале 1903 года (г. Орёл) разработал устав по созыву нового, II, съезда партии.
ОК выпустил «Извещение» о своем образовании, о своих целях и задачах. В «Извещении» говорилось:
«…в настоящее время перед русской социал-демократией стоит громадная задача, которая не по плечу никаким местным комитетам… Она может быть выполнена только коллективными силами всех русских социал-демократов, сплоченных в одну централизованную, дисциплинированную армию» (Ленин, там же, стр. 226).
ОК заявлял, что он ставит себе целью создание именно такой партии и что поэтому Организационный Комитет впредь до восстановления центральной организации партии берет на себя выполнение некоторых общих функций (выпуск общерусских листков, общий транспорт и техника, установление связей между комитетами и проч.) (Ленин, там же).
Комментируя это «Извещение», Ленин писал в газете «Искра»:
«Заявление вновь образовавшегося Организационного Комитета ясно говорит само за себя… нам нужно не объединение нескольких кучек революционно настроенных интеллигентов, а объединение всех руководителей рабочего движения, поднявшего к самостоятельной жизни и борьбе целый широкий класс населения. Нам нужно объединение на почве строго принципиального единства, к которому должны сознательно и твердо придти все или громадное большинство комитетов, организаций и групп, интеллигентов и рабочих…» (Ленин, там же, стр. 227).
Главный тезис «Обращения» – партия как «одна централизованная, дисциплинированная армия» – был ленинским тезисом из «Что делать?», а комментарий Ленина, что такая партия будет создана на основе «строго принципиального единства» вытекал из его другого тезиса: «прежде чем объединяться, надо размежеваться». Вот за такую партию Ленин и боролся на II съезде партии.
Через год после выхода книги Ленина «Что делать?» был созван II съезд РСДРП (1903), который заседал сначала в Брюсселе, а потом в Лондоне. На этом съезде впервые столкнулись две точки зрения по организационному вопросу среди самих «искровцев» (сторонников заграничной социал-демократической газеты «Искра» (1900), которой руководила названная выше редакционная «шестёрка»). Организация «Искра», до сих пор выступавшая как единая, спаянная социал-демократическая организация против правого крыла в партии – против так называемых «экономистов» (Мартынов, Акимов и др.), на съезде раскололась на две группы с разными доктринами по организационному (а не по программному) вопросу, что и заложило основы раскола партии на две фракции – на фракцию большевиков и на фракцию меньшевиков. Раскол обозначился по поводу первого параграфа устава партии и завершился к концу съезда во время выборов центральных учреждений партии. Фракцию большевиков возглавил Ленин, которого поддерживал председатель съезда Плеханов. Фракцию меньшевиков возглавил Мартов, которого поддерживала вся остальная часть редакции «Искры».
Неискушенному человеку даже трудно понять, в чем, собственно, предмет спора. В самом деле, сравним две редакции § 1, одна из которых принадлежит Ленину, другая – Мартову.
Редакция Мартова: «Членом Российской социал-демократической рабочей партии считается всякий, принимающий ее программу, поддерживающий партию материальными средствами и оказывающий ей регулярное личное содействие под руководством одной из ее организаций» («КПСС в резолюциях», ч. 1, 7-ое изд., стр. 45).
Редакция Ленина: «Членом партии считается всякий, признающий ее программу и поддерживающий партию как материальными средствами, так и личным участием в одной из партийных организаций» (там же, стр. 43).
Внешне обе редакции § 1 устава выглядят почти одинаково, но в этом «почти» и заключалось фундаментальное и органически непримиримое противоречие между Лениным и Мартовым. У Мартова членом партии может быть всякий, кто работает «под контролем партии», у Ленина – только тот, кто сам находится «в одной из партийных организаций». Мартов расширяет рамки партии, Ленин сузил их. Мартов ориентируется на думающую партию, Ленин – на дисциплинированную партию. Мартову нужна самодеятельная партия, способная контролировать свой центр, Ленину – иерархическая сеть, которую контролирует и которой руководит самодержавный центр.
Мартов говорил на съезде: «Чем шире будет распространено название члена партии, тем лучше. Заговорщическая организация для меня имеет смысл лишь постольку, поскольку ее облекает широкая социал-демократическая партия» («Второй съезд РСДРП, протоколы, стр. 263).
Ленин отвечал: «Нам нужны самые разнообразные организации всех видов, рангов, оттенков, начиная от чрезвычайно узких и конспиративных, и кончая весьма широкими, свободными, lose Organisationen. Необходимый признак партийной организации – утверждение ее Центральным Комитетом» (там же, стр. 265). Ленин шел еще дальше, устанавливая в партии «круговую поруку»: «Всякий член партии ответственен за партию и партия ответственна за члена партии», – добавлял он (там же, стр. 277).
Подводя итоги II съезда, Ленин отмечал:
«В сущности уже в спорах о § 1 стала намечаться вся Позиция оппортунистов в организационном вопросе: и их защита расплывчатой, не сплоченной крепко партийной организации, и их вражда к идее построения партии сверху вниз» (Ленин, «О партийном строительстве», М., 1956, стр. 142).
Ленин напоминал своим оппонентам, что газета «Искра» в свое время одобрила его план создания партии. Он писал: основные идеи, которые «Искра» стремилась положить в основу партийных организаций, сводились, в сущности, к следующим: «Первая, идея централизма… Первая идея должна проникать собою весь устав…» (там же, стр. 153).
Дебаты вокруг § 1 на съезде были горячие, продолжительные. Они заняли несколько заседаний съезда. Делегат Акимов, выражая мнение противников ленинской редакции, заявил, что Ленин стремится «внести в наш устав чисто аракчеевский дух» («Второй съезд РСДРП, протоколы», стр. 296).
Плеханов, который хранил долгое молчание и выступление которого ожидалось с величайшим нетерпением, высказался одним из последних. Он сказал:
«Чем больше говорилось об этом предмете и чем внимательнее вдумывался я в речи ораторов, тем прочнее складывалось во мне убеждение, что правда на стороне Ленина» (там же, стр. 271).
Что же касается довода тех, которые утверждают, что проект Ленина закрывает дорогу в партию интеллигенции, в частности профессорам, то Плеханов процитировал Энгельса: «…когда имеешь дело с профессором, надо заранее приготовиться к самому худшему» (там же, стр. 271).
Не только по этому вопросу поддержал Плеханов Ленина. Он поддержал его и против атак делегата Мартынова, когда последний, ссылаясь на многочисленные высказывания Маркса и Энгельса, вполне обоснованно стал доказывать антимарксистскую сущность ленинской теории о «сознательности и стихийности», в особенности теории о привнесении в рабочее движение «социалистического сознания извне». Плеханов обвинил Мартынова в передержках, сравнил его с тем цензором, который однажды сказал: «Дайте мне «Отче наш» и позвольте мне вырвать оттуда одну фразу – и я докажу вам, что его автора следовало бы повесить» (там же, стр. 108).
Однако эта ленинская теория об активном авангарде и пассивном пролетариате уже проникла и в программу партии, разработанную «Искрой» и утвержденную на данном съезде при полном единодушии между Лениным, Мартовым и Плехановым. «Экономист» Акимов каким-то гениальным чутьем предвосхищает, куда ведет не только устав, но и программа партии, когда заявляет:
«Борьба за улучшение положения пролетариата становится для партии посторонним делом и интересует ее лишь как конъюнктура, в которой она действует. Таким образом, в этом пункте программы проявилась тенденция обособить нашу партию и ее интересы от пролетариата и его интересов. Еще ярче это проявилось в абзаце о задачах партии. Там понятия – партия и пролетариат –
совершенно обособлены и противопоставлены, первая как активно действующее коллективное лицо, второй как пассивная среда, на которую воздействует партия. Поэтому в предложениях проекта имя партии везде фигурирует как подлежащее, а имя пролетариата как дополнение (смех)» (там же, стр. 127).
Дальнейшая история большевизма показывает всю глубину этого предвидения, хотя оно и сопровождалось ироническим смехом тех, которые, увы, сами станут потом первыми жертвами своей незадачливости.
Исторически установившаяся терминология «большевики» и «меньшевики» не совсем правильно воспроизводит первоначальное соотношение сил и первый раскол на II съезде. По главному и судьбоносному спору – о том, какой должна быть будущая социалистическая партия России – социал-демократическая или социал-диктаторская, Ленин оказался в меньшинстве, то есть «меньшевиком», а Мартов в большинстве, то есть «большевиком». Из 51 решающего голоса за проект Ленина было подано 23 голоса против 28, за проект Мартова – 28 голосов против 22 (один воздержался).
Ленин принял свое поражение молча, не драматизируя события, не провоцируя углубления раскола. Он держится своего любимого изречения: «Разбитые армии хорошо учатся» (Ленин, «О партийном строительстве», стр. 358). И Ленин тут же, на ходу, на самом съезде «учится» побеждать противника. Он мастерски применяет тактику обходного удара, тактику разложения, во-первых, сил противника, во-вторых, их столкновения между собою. Это ему легко удается, тем более, что «большинство» Мартова не было компактной массой – оно состояло из трех разных групп делегатов: 1) из группы самого Мартова, 2) из членов заграничного союза РСДРП и редакции «Рабочего дела», которые противопоставляли себя организации «Искры» и 3) из делегатов еврейского социалистического союза «Бунда», требовавшего независимости в рамках РСДРП, против чего возражали и Ленин, и Мартов.
Ленин и его сторонники повели на съезде дело так, что обе эти последние группы, в конце концов, покинули съезд. Вот тогда Ленин из лидера «меньшевиков» и превратился в лидера «большевиков». Произошло это во время выборов Центрального Комитета и редакции Центрального Органа (ЦО) и редакции «Искры». Главные разногласия обнаружились при выборах ЦО.
Мартов предложил съезду переизбрать весь состав старой редакции – Плеханов, Ленин, Мартов, Аксельрод, Засулич, Потресов. Ленин предложил избрать лишь первую «тройку» – Плеханов, Ленин, Мартов.
Мотив Мартова: старая шестерка вполне себя оправдала, она подготовила созыв данного съезда, заслужила доверие партии и дискриминация кого-либо из этой «шестерки» для него лично неприемлема.
Мотив Ленина: «шестерка» в редакционно-литературном отношении себя не оправдала, она
слишком громоздка для быстрой, оперативной работы и в таком деле «сентиментализм недопустим».
На самом деле Ленин руководствовался другим. В старой «шестерке», как показал съезд, соотношение сил было четыре против двух в пользу Мартова. С Лениным шел до конца съезда только Плеханов. Если избрать «тройку», соотношение сил будет (два против одного) в пользу Ленина.
Чтобы дать делегатам съезда полную свободу дискуссии, всей старой «шестерке» было предложено удалиться с заседания. Вот тогда впервые сказались плоды работы Ленина по созданию «организации профессиональных революционеров» – сторонники Ленина компактным и дисциплинированным большинством поддержали предложение Ленина. «Шестерку» вернули на голосование. Мартов еще раз предупредил съезд, что если будет избрана «тройка», то он откажется войти туда. Однако съезд большинством голосов принял предложение Ленина – о редакционной тройке (Плеханов получил – 23 голоса, Мартов – 22, Ленин – 20) («Второй съезд РСДРП…», стр. 375).
Тогда Мартов выступил с заявлением, которое оказалось историческим:
«Так как несмотря на мое заявление, что я отказываюсь от кандидатуры, меня все же выбрали, то я должен заявить, что я отказываюсь от чести, мне предложенной… я не могу взять на себя ответственность за политику группы из трех лиц, которая согласно принятому уставу, должна оказывать решающее влияние на ход дел в России. Я не хочу быть «третьим» в учреждении, которого простым придатком будет ЦК… Фактически вся партийная власть передается в руки двух лиц, и я слишком мало дорожу званием редактора, чтобы согласиться состоять при них в качестве третьего» («Второй съезд РСДРП…», стр. 375).
Это заявление Мартова ознаменовало наступление новой эпохи в истории русского социализма – РСДРП окончательно раскололась на съезде на две фракции: на фракцию демократического социализма во главе с Мартовым и на фракцию «революционного социализма» во главе с Лениным. Первую фракцию стали называть фракцией «меньшевиков», вторую – фракцией «большевиков» из-за количества голосов, которые каждая из них получила во время выборов ЦО и ЦК.
В Центральный Комитет вошли также одни сторонники Ленина, причем по уставу ЦК предоставлялось право кооптации. Был избран еще Совет партии, как центральный судебно-контрольный орган, который составлялся из пяти лиц – по два представителя от ЦК и ЦО, а пятое лицо, председатель Совета, избирался на самом съезде. Им был избран Плеханов. Триумф Ленина был полный.
Однако вскоре после съезда Плеханову стало невмоготу с Лениным. Он, вероятно, только теперь начал подумывать над тем, куда его завела собственная незадачливость. Выдающийся теоретик и блестящий полемист Плеханов питал какое-то органическое отвращение к черной плебейской работе в партии. Для этого он был слишком аристократом духа. Ленин, наоборот, питал столь же глубокое презрение к абстрактному теоретизированию, к блеску слова, шуму фразы, будучи одновременно и рабочей лошадью и беспокойным седоком серой, повседневной работы по организации партии. Плеханов – теоретик, Ленин – практик, – в этом отношении они блестяще дополняли друг друга. Союз Плеханова с Лениным сначала именно и выглядел как брак по расчету. Когда цитированный выше Акимов напомнил Плеханову на всю опасность его политического брака с Лениным, Плеханов отделывался историческими анекдотами:
«У Наполеона была страстишка разводить своих маршалов с их женами; иные маршалы уступали ему, хотя и любили своих жен. Товарищ Акимов в этом отношении похож на Наполеона – он во что бы то ни стало хочет развести меня с Лениным. Но я проявлю больше характера, чем наполеоновские маршалы; я не стану разводиться с Лениным и надеюсь, что и он не намерен разводиться со мною». В этом месте протокольная запись отмечает: «Товарищ Ленин, смеясь, качает отрицательно головой» («Второй съезд РСДРП…», стр. 137).
Однако «разводиться» всё-таки пришлось. Под давлением рядовой членской массы партии и желая предупредить окончательный раскол, Плеханов предложил Ленину возвращение в редакцию старых членов редакции «Искры». Ленин в знак протеста вышел из редакции. Плеханову теперь ничего не оставалось, как пригласить (кооптировать) обратно в редакцию Мартова и остальных трех редакторов. Те приняли приглашение. Так возникла «новая» «Искра», названная большевиками «меньшевистской» «Искрой», хотя ее возглавлял «большевик» и председатель Совета партии Плеханов.
С этих пор РСДРП фактически распалась на две партии. С этих пор и организационные разногласия между этими двумя партиями постепенно перерастают в тактические и идейные разногласия. После съезда и после того, как меньшевики вновь овладели руководящими органами партии (ЦО, Совет партии, но ЦК все еще в руках большевиков, куда Ленин скоро предложит кооптировать себя), Ленин выступил с новой работой – «Шаг вперед, два шага назад» (1904), в которой защищал свой организационный план, доказывая, что создание единой партии и является «шагом вперед», а приход «меньшевиков» ко власти в партии – «двумя шагами назад». Ленин писал:
«Шаг вперед, два шага назад… это бывает и в жизни индивидуумов и в истории наций, и в развитии партий. Было бы преступным малодушием хоть на минуту сомневаться в неизбежном, полном торжестве принципов революционной социал-демократии, пролетарской организации и партийной дисциплины» (Ленин, «О партийном строительстве», стр. 287).
Однако Ленин говорил, что на втором съезде и сейчас после него разногласия между двумя фракциями носили не программный и даже не тактический, а организационный характер. Он пишет:
«Разногласия… сводятся не к программным и не к тактическим, а лишь к организационным вопросам… Позиция новой «Искры» есть оппортунизм в организационных вопросах… В сущности уже в спорах о § 1 стала намечаться вся позиция оппортунистов в организационном вопросе… Их вражда к построению партии сверху вниз» (там же, стр. 124).
Он призывал своих сторонников к суровой борьбе с «оппортунистами в организационном вопросе», внушая им чувство беспощадности к противнику: «в политике жертвы не даются даром, а берутся с боя», – писал он (там же, стр. 286).
Ленин говорит и о родстве меньшевистского оппортунизма в организационном вопросе с оппортунизмом международной социал-демократии. Он пишет:
«Указанные мною принципиальные черты оппортунизма (автономизм, барский или интеллигентский анархизм, хвостизм и жирондизм) наблюдаются (с соответственным изменением) во всех социал-демократических партиях всего мира» (там же, ,стр. 273-274).
Лейтмотив ленинского плана был разгадан в словах человека, который до съезда считался «дубинкой Ленина», а на съезде отошел от него – в словах Троцкого.
Ленин пишет, что Троцкий правильно охарактеризовал устав партии, когда заявил: «Наш Устав представляет организованное недоверие со стороны партии ко всем ее частям, то есть контроль над всеми местными, районными и национальными организациями» (там же, стр. 161).
Но что такое тогда партия по Ленину? На это старая революционерка Вера Засулич ответила:
«Партия для Ленина – это его «план», его воля, руководящая осуществлением плана. Это идея Людовика XIV». «Государство – это я», «партия – это я, Ленин» («Искра» 25 июня 1904 г., № 70, цитирую по Ленину – т. VI, стр. 431).
Мартов писал о «гипертрофии централизма» ленинского плана, а Аксельрод охарактеризовал его как «систему самодержавно-бюрократического управления партией» (Ленин, «О партийном строительстве», стр. 155; 245). Ленин на все эти обвинения отвечает невозмутимо и по-своему последовательно. Да, говорит он, «наша партия должна быть иерархией не только организаций революционеров, но и массы рабочих организаций» (там же, стр. 147).
Даже больше. Ленин чувствует себя польщенным, когда Мартов призвал партию поднять «восстание против ленинизма». Ленин говорит, что все обиженные на II съезде теперь «бросились с рыданием в объятия друг к другу и подняли знамя «восстания против ленинизма»» – эти слова Мартова Ленин берет в кавычки и добавляет:
«Мартов дождался того времени, когда он будет сам-пят, чтобы поднять восстание против меня одного. Неискусно полемизирует-то Мартов: он хочет уничтожить своего противника тем, что говорит ему величайшие комплименты» (там же, стр. 147).
Не будучи сам падким на комплименты, Ленин и для своих противников знал лишь один комплимент – смачную ругань.
Сейчас же после съезда Ленин приступил к практическому осуществлению своего плана по созданию системы партийных организаций на местах. В циркулярном письме к своим единомышленникам, названном «Письмо к товарищу о наших организационных задачах», Ленин конкретизирует свой план. Он предлагает использовать лучших товарищей из социал-демократического подполья не только в комитетах, но и на особых, для дела весьма важных функциях (типография, транспорт литературы, разъездные агитаторы, паспортные бюро, руководители военных групп, а также «дружины по борьбе со шпионами»). Ленин дает указания:
1) «Мы должны внушать рабочим, что убийство шпионов, и провокаторов, и предателей может быть, конечно, иногда безусловной необходимостью…»;
2) «Нужны и боевые кружки, утилизирующие служивших в военной службе или особенно сильных и ловких рабочих на случай демонстраций, освобождения из тюрем и т.п.»;
3) «По типу филиальных отделений комитета… должны быть организованы все разнообразные группы, обслуживающие движение, – и группы студенческой и гимназической молодежи, и группы, скажем, содействующих чиновников и группы транспортная, типографская, паспортная, группы по устройству конспиративных квартир, группы по слежению (по слежке – А. А.) за шпионами, группы военных, группы по снабжению оружием, группы по организации, напр., «доходного финансового предприятия» и т. д. Все искусство конспиративной организации должно состоять в том, чтобы использовать все и вся, «дать работу всем и каждому», сохраняя в то же время руководство всем движением» (Ленин, т. V, стр. 184-187, 3-е изд.).
На возражения партийных товарищей, что ленинская чрезмерно централистская организация таит в себе большую опасность, если в центре окажется неспособное лицо или даже агент политической полиции (таким агентом в ЦК большевиков оказался в 1912 году большевистский депутат IV Государственной Думы Малиновский), Ленин отвечал указанием на то, что «средством против этого не может быть выборность и децентрализация, абсолютно недопустимая и даже вредная в революционной работе при самодержавии» (там же).
Особо важное значение придавалось работе на фабриках и заводах. Но и там партийная сеть строится по общепринятому иерархическому уставу:
«Каждый завод должен быть нашей крепостью. А для этого заводская рабочая организация должна быть так же конспиративной внутри себя, так же «ветвиста» вовне, в самые разные стороны просовывать свои щупальцы, как и всякая революционная организация… Заводской комитет должен состоять из очень небольшого числа революционеров, получающих непосредственно от комитета (вышестоящего комитета –А. А.) поручения. Все члены заводского комитета должны смотреть на себя как на агентов комитета (вышестоящего комитета – А. А.), обязанных подчиняться всем его распоряжениям, обязанных соблюдать все «законы и обычаи» той «действующей армии», в которую они вступили и из которой они в военное время, не имеют права уйти без разрешения начальства» (там же, стр. 185-186).
Ленин дает популярное толкование и того, что он имеет в виду под «централизацией руководства», когда сравнивает центр с дирижером, а партию – с оркестром. Он пишет:
«Чтобы центр мог действительно дирижировать оркестром, для этого необходимо, чтобы в точности было известно, кто, где и какую скрипку ведет, где и как какому инструменту обучался и обучается, кто, где и почему фальшивит и кого, как и куда надо для исправления диссонанса перевести и т. п.» (там же, стр. 190).
Абсолютистский централизм впоследствии Ленин и большевики будут выдавать за «демократический централизм». Ленин кончает следующим важным заключением:
«Руководить движением должно возможно меньшее число возможно более однородных групп искушенных опытом профессиональных революционеров. Участвовать в движении должно возможно большее число возможно более разнообразных и разнородных групп пролетариата (и других классов народа)» (Ленин, т. V, стр. 189).
Кратко, лапидарно, соотношение между центром и партийной периферией Ленин выражает формулой: «централизация руководства и децентрализация ответственности» (там же, стр. 188), формулой, которой большевизм руководствуется и поныне. (A. Avtorkhanov, The Communist Party Apparatus, Chicago, Regnery, 1966, pp. 7-16).
Все-таки ведущая идея Ленина – иерархическая партия при централизованном руководстве – не полностью нашла адекватное воплощение в организационных нормах проекта Устава партии, который. Ленин представил на утверждение II съезда. Ленинский Устав явно страдает той же болезнью, которую он приписывал своим противникам: оппортунизмом в организационном вопросе. Говоря иначе, в организационном вопросе Ленин еще не большевик, он, воздавая дань давлению и влиянию демократического крыла партии (группа Мартова), воспринимает и его организационную схему построения высших органов партии. Так, в проекте Устава Ленина присутствует явно антиленинская идея «полицентрии» партии. Вместо одного руководящего центра Ленин предлагает создать три самостоятельных и не подчиненных друг другу центра: ЦК, Совет партии и ЦО (Центральный орган партии). Это требование изложено в § 4 его проекта. Там сказано: «Партийный съезд назначает ЦК, редакцию ЦО и Совет партии» («КПСС в резолюциях», ч. 1, стр. 43). Последующие параграфы определяют компетенции каждого из этих органов:
«5. ЦК объединяет и направляет всю практическую деятельность партии и заведует центральной партийной кассой, а равно всеми общепартийными техническими учреждениями. Он разбирает конфликты как между различными организациями и учреждениями партии, так и внутри их.
6. Редакция ЦО руководит партией идейно…
7. Совет партии назначается съездом из числа членов ЦК и ЦО в составе 5 лиц. Совет решает дела о пререканиях и разногласиях между редакцией ЦО и ЦК в области вопросов общеорганизационных и тактических. Совет партии возобновляет ЦК в случае полного его провала» (там же, стр. 43-44).
В § 8 говорилось, что новые комитеты и союзы комитетов утверждаются ЦК, но их обязывали в одинаковой мере подчиняться постановлениям как ЦК, так и редакции ЦО (там же).
Мартов писал, что борьба на съезде по первому параграфу Устава имела «наиболее принципиальное направление» (Мартов, «История российской социал-демократии», М.-П., 1923, стр. 75), но добавлял, что «значение этого поражения (по § 1 Устава) было, однако, для Ленина сведено к нулю принятием остальных пунктов Устава» (там же, стр. 76).
Значение принятого Устава для Ленина заключалось в том, что даже при наличии в нем идеи «полицентрия», он все же сумел придать ЦК такое практическое значение, которое ставило его фактически выше двух других органов. Самовластный ЦК – таков был конечный идеал Ленина. Л. Троцкий рассказывал в брошюре «II съезд РСДРП», что Ленин во время одной из своих речей на съезде относительно того, сколь властным и сильным должен быть ЦК, показал съезду как символ того – «кулак» (М. A. Landau-Aldanov, Lenine, Paris, стр. 63; А. И. Спиридович, «История большевизма в России», Париж, 1922, стр. 75).
Сам же Ленин, подводя итоги прениям съезда по поводу Устава, писал: «Сила и власть ЦК, твердость и чистота партии – вот в чем суть» (Ленин, Полное собрание сочинений, т. 7, стр. 430).
Но не всякий сильный ЦК был нужен Ленину. Он был за такой ЦК, над которым господствует только он, и это господство Ленин хотел организационно закрепить в самом Уставе в лице реформированного Центрального Органа. Когда Мартов обвинил Ленина как раз в такой попытке, то Ленин открыто признался: да, именно такова его цель. Ленин говорил:
«До какой степени глубоко мы расходимся здесь политически с т. Мартовым, видно из того, что он ставит мне в вину это желание влиять на ЦК, а я ставлю себе в заслугу то, что я стремился и стремлюсь закрепить это влияние организационным путем. Оказывается, что мы говорили даже на разных языках. К чему была бы вся наша работа, все наши усилия, если бы венцом их была все та же старая борьба за влияние, а не полное приобретение и упрочение влияния» (Ленин, ПСС, т. 7, стр. 307).
Съезд избрал редакцию ЦО, куда вошли большевики Ленин и Плеханов и меньшевик Мартов. Он избрал также ЦК во составе трех человек, куда вошли одни большевики – Г. Кржижановский, Ф. Ленгник, В. Носков. Когда Плеханов поставил вопрос о возвращении в ЦО всех бывших его членов, то Ленин вышел из редакции ЦО, но он, как указывалось, был кооптирован в состав ЦК. Был кооптирован туда также и пятый член – Гальперин. Таким образом, ЦО стал меньшевистским, а ЦК – большевистским.
В июле 1903 года в Киеве было создано Русское бюро ЦК во главе с Кржижановским (секретарем была Л. Книпович, потом ее заменила Е. Стасова). В Женеве образовался заграничный отдел ЦК во главе с Ленгником (его помощники: заграничные агенты ЦК – М. Лядов, П. Лепешинский, В. Бонч-Бруевич) («История КПСС», т. 1, 1964, стр. 482-3. В сентябре 1903 года были дополнительно кооптированы в ЦК Ф. Гусаров, Р. Землячка, Л. Красин и М. Эссен. В ЦК были созданы группы: организаторская, техническая, финансово-интендантская и военная. Была создана также Исполнительная Комиссия, координировавшая всю работу ЦК (там же, стр. 483).
Теперь после реорганизации ЦО Совет партии состоял из 5 человек: три меньшевика – Мартов, Аксельрод и перешедший на сторону меньшевиков Плеханов и два большевика – Ленин и Ленгник. Когда Совет партии потребовал кооптировать в ЦК и представителей от меньшевиков, то Ленин решительно выступил против решения Совета – этого высшего учреждения партии – и обратился с письмом в ЦК: «Спасение одно – съезд»; он предложил ЦК: двинуть все силы, всё и вся в комитеты и в объезды» (Ленин, ПСС, т. 46, стр. 329).
ЦК создал в России три очень важных опорных пункта большевизма – Северное бюро ЦК (оно направляло работу Московского, Петербургского, Тверского, Нижегородского, Северного и Рижского комитетов), Южное бюро ЦК (Одесский, Екатеринославский и Николаевский комитеты), Восточное бюро ЦК (комитеты Сибири, Урала и Поволжья). Функцию бюро ЦК на Кавказе выполнял Кавказский союзный комитет.
Официальный историк констатирует: «Создание областных бюро ЦК явилось крупным шагом вперед по пути укрепления большевистских сил в России. Областные бюро подготовили почву для формирования самостоятельных большевистских центров» («История КПСС», т. 1, 1964, стр. 497). Борьба между большевизмом и меньшевизмом становится борьбой двух радикально противоположных доктрин: Мартов борется за партию демократического правления, а Ленин – за партию абсолютного централизма. На страницах новой «Искры» писалось, что Ленин хочет такую партию, которая представляла бы собою огромную фабрику во главе с директором в виде ЦК, а членов партии превратить в «колесихи и винтики» (там же, стр. 502). Ленин держит курс на созыв III съезда партии. Однако Совет партии отверг предложение Ленина о его созыве. Тогда Ленин начал требовать от ЦК, чтобы он взял на себя функцию созыва съезда (по Уставу она принадлежит Совету партии). Но большевистский ЦК не поддается настойчивым уговорам Ленина. Рассерженный Ленин пишет:
«Я думаю, что у нас в ЦК в самом деле бюрократы и формалисты, а не революционеры. Мартовцы плюют им в рожу, а они утираются и меня поучают: «бесполезно бороться»…» (Ленин, там же, т. 46, стр. 355).
Ленину все же удалось в феврале 1904 года заставить русскую часть ЦК собраться для обсуждения его предложения о созыве съезда. Но решение ЦК глубоко разочаровало Ленина – пятью голосами (Гальперин, Кржижановский, Носков, Гусаров и Красин) при одном против (Землячка) большевистский ЦК отклонил требование Ленина о созыве съезда («История КПСС» т. 1, стр. 509). Заграничные члены ЦК Ленгник и Эссен поддерживали Ленина. Даже в этом случае Ленин не имел большинства (5:4 против съезда).
Вскоре в ЦК произошли новые перемены: посланные Лениным в Россию вести борьбу за съезд – Ленгник и Эссен были арестованы, Землячка была выведена из ЦК (так как она состояла одновременно и членом Петербургского комитета), Кржижановский подал в отставку и вышел из ЦК, Гусаров сам устранился от работы. В ЦК остались три члена: Носков, Гальперин и Красин. Эта тройка на заседании ЦК в конце июля 1904 года приняла постановление под названием «июльской декларации» о примирении с меньшевиками, о восстановлении единой партии. ЦК постановил далее признать законность кооптации Плехановым старых членов редакции «Искры», а также одобрил политическую линию газеты. Одновременно ЦК вынес и два других постановления: лишить Ленина мандата заграничного представителя ЦК и назначить цензуру его произведений («печатание его произведений каждый раз происходит с согласия коллегии ЦК» – там же, стр. 509). Всякая агитация за съезд партии запрещалась. Вся техническая работа партии за границей отнималась у сторонника Ленина Бонч-Бруевича и передавалась Носкову, другой сторонник Ленина |– Лядов – должен был сдать партийную кассу. В ЦК были введены еще три члена большевистского направления, но не ленинцы: А. Любимов, Л. Карпов и И. Дубровский. Всех этих членов большевистского ЦК Ленин окрестил «примиренцами», что было лишь синонимом «оппортунистов». Им Ленин объявил не менее жестокую борьбу, чем оппортунистам меньшевистским.
Когда вскоре в ЦК были включены и три представителя меньшевиков, большевистский ЦК окончательно стал антиленинским. Официальный историк партии пишет: «Казалось, меньшевики могли торжествовать победу: в их руки перешли все центральные партийные учреждения. Но меньшевики завоевали учреждения, а не партию» (там же, стр. 510).
Ленин не был бы Лениным, если бы не нашел выхода из создавшегося положения. Абсолютно безвыходного положения в политике Ленин вообще не признавал. Как партийный тактик и политический комбинатор он не имел конкурентов. ЦК большевиков он объявляет «заграничным кружком, опозорившим нашу партию» (Ленин, ПСС, т. 9, стр. 147). Ленин говорил, что «Новый ЦК, находясь всецело в руках кооптированных претендентов, ставит своей задачей дезорганизовать и расколоть все местные комитеты большинства. Пусть товарищи не делают себе никаких иллюзий на этот счет: иной цели нет у ЦК» (там же, стр. 147-148).
Ленин считает своей задачей изолировать большевистский ЦК от российских большевистских комитетов. На созванном им частном «совещании 22 большевиков» около Женевы он ставит вопрос о создании новых большевистских центров: «Бюро комитетов большинства» вместо существующего легального ЦК и редакции Центрального органа партии «Вперед» вместо тоже легально существующей «Искры».
Тут же по окончании совещания Ленин посылает в Россию своих сторонников для оформления и утверждения этих решений в местных комитетах. Одновременно совещание выпускает обращение «К партии» с критикой старого ЦК и изложением задач создания новых центральных органов партии и необходимости скорейшего созыва III съезда. Из 20 местных комитетов, имеющих право голоса, 12 высказались за созыв этого съезда («История КПСС», т. 1, стр. 512). В России в сентябре-декабре 1904 года состоялись три областных конференции, с участием тринадцати комитетов, на которых и было оформлено «Бюро комитетов большинства», куда вошли Ленин, Р. Землячка, А. Богданов, М. Лядов, Г. Гусев, М. Литвинов, П. Румянцев (там же, стр. 514-515). Бюро должно было действовать в России. За границей в ноябре-декабре 1904 года оформляется и редакция «Вперед», куда вошли Ленин, В. Воровский, А. Луначарский, М. Ольминский и секретарь редакции Н. Крупская (там же, стр. 515).
Таким обходным маневром, наступлением с тыла, Ленин парализует всякое старание ЦК воссоединить борющиеся между собою две фракции.
Меньшевики в свою очередь отвечают Ленину той же монетой. Они усиливают свои акции против Ленина: за границей – более успешно, внутри страны – менее успешно. За границей меньшевики пользуются симпатией социал-демократических партий II Интернационала, особенно самой главной его партии – немецкой социал-демократии. Некоторые из лидеров меньшевизма думают ликвидировать влияние Ленина тем, что напустят на него марксистских авторитетов из немецкой социал-демократии. Так, Потресов писал (14 мая 1904 г.) Аксельроду:
«…спешу Вам сообщить, что я только что получил от Каутского письмо, разрешающее нам напечатать его ответ Лидину (Лядову, стороннику Ленина) в «Искре». Итак, первая бомба отлита, и – с божьей помощью – Ленин взлетит на воздух. Я придавал бы очень большое значение тому, чтобы выработать общий план кампании против Ленина – взрывать его так взрывать до конца, методически и планомерно. Как бить Ленина – вот вопрос. Прежде всего, мне думается, следует на него выпустить авторитетов – Каутского, Розу Люксембург и Парвуса» («Социал-демократическое движение в России. Материалы», т. 1, М.-Л., 1928, стр. 124-125).
Это вполне естественно, что симпатия вождей немецкой социал-демократии была на стороне демократического крыла РСДРП – на стороне меньшевиков. В вышеупомянутом ответе Лядову Каутский писал:
«…если бы на вашем съезде мне пришлось бы выбирать между Мартовым и Лениным, то на основании всего опыта нашей деятельности в Германии, я решительно высказался бы за Мартова» («Искра» № 66, 15 мая 1904 г.).
Тем не менее, как раз немецкая социал-демократия не раз предпринимала попытку примирить враждующие фракции. Вождь немецких социал-демократов Август Бебель, который пользовался у Ленина известным уважением, обратился к нему с письмом, предлагая большевикам и меньшевикам свое посредничество для их примирения. Руководство II Интернационала возложило на Бебеля обязанности председателя третейского суда. Однако Ленин был неумолим. Для Ленина иная партия, как созданная по его организационному плану, иная доктрина, как доктрина большевизма о революции, иное руководство, как его собственное – были абсолютно не приемлемы. Несмотря на свою величайшую тактическую изворотливость в политике, в принципиальных вопросах борьбы за власть он был несгибаемым, как сталь. «Принципиальная политика есть самая верная политика», – говорил он.
Как указывалось, летом 1904 года ЦК, потерявший несколько своих членов в результате арестов, кооптировал в свой состав, вопреки Ленину, несколько меньшевиков. За это меньшевики передали ЦК транспорт своей литературы, подчинив ему формально и свои местные комитеты. Теперь в ЦК преобладало меньшевистское влияние. Этим объясняется и решение ЦК о признании законности кооптации Плехановым членов старой редакции ЦО.
Меньшевики были непрочь восстановить теперь мир и с Лениным. Так, Ленину было предложено вновь вступить в редакцию. Ленин не только отклонил это предложение, но, обвинив своих бывших сотрудников из ЦК в примиренчестве, организовал названные выше два новых органа партии: «Бюро комитетов большинства» как новый большевистский ЦК и газету «Вперед» как новый большевистский ЦО.
Борьба между большевизмом и меньшевизмом за гегемонию в РСДРП вступила в новую фазу.

Глава 2
БОЛЬШЕВИСТСКИЙ ЦК И МЕНЬШЕВИСТСКИЙ ОК
Побитые на II съезде меньшевики еще тогда постарались взять реванш в заграничных партийных организациях, где они с самого начала имели преобладание. Был созван съезд заграничной организации РСДРП – «Лиги русской революционной социал-демократии», который, осудив «бюрократический централизм» Ленина, стал на точку зрения меньшевиков по всем основным спорным вопросам II съезда партии. В ответ на это, представитель большевистского ЦК распустил съезд и, руководствуясь уставными правами ЦК, аннулировал его решения. Тем временем, ЦК созвал (2-6 марта 1905 г.) в Женеве учредительный съезд тех заграничных организаций РСДРП, которые стояли за большевиков. Был избран Комитет заграничных организаций (КЗО) и утвержден его Устав.
По спорным официальным источникам, соотношение сил в самой России было таково: существовали и функционировали 32 большевистских комитета и 35 групп, 23 меньшевистских комитета и 27 групп, 10 комитетов, а 43 группы были нейтральными или «занимали примиренческие позиции» («История КПСС», т. II, стр. 39). Ленин считал, что на стороне большевиков лишь моральный перевес, а материальный перевес находится на стороне меньшевиков. Поэтому он говорил:
«Нам нужно еще превратить нашу моральную силу в материальную. У меньшевиков больше денег, больше литературы, больше транспортов, больше агентов, больше «имен», больше сотрудников. Было бы непростительным ребячеством не видеть этого» (Ленин, ПСС, т. 9, стр. 246).
Из 29 утвержденных Советом партии «правоспособных организаций», согласно газете «Вперед», 15 организаций высказались за созыв III съезда (Ленин, там же, стр. 335-336), но «Совет рвет устав и обманом уклоняется от обязательного для него созыва съезда» (там же).
21 января 1905 года Бюро комитетов большинства взяло на себя роль Совета партии и выпустило «Извещение о созыве III партийного съезда». «Извещение» сопровождалось статьей Ленина, в которой он доказывал правомерность действия Бюро, так как меньшевистский Совет и примиренческий ЦК саботируют созыв съезда. Реакция российских организаций на «Извещение» свидетельствовала, что Ленин работает в верном направлении.
Меньшевистский Совет решил воспользоваться съездом для обсуждения предложения Бебеля о восстановлении единства партии. Совет вынес постановление (10 марта 1905 г.), как «обращение к членам III партийного съезда, созываемого русским Бюро, с предложением съезду принять посредничество Бебеля для восстановления единства партии и с выражением согласия прислать на съезд от Совета двух представителей для переговоров об осуществлении идей третейского разбирательства» (Ленин, там же, стр. 349). Нельзя было бы выдумать лучшей услуги Ленину, чем это постановление. Этим постановлением и фактически, и юридически Совет партии признал законность созыва съезда Бюро комитетов большинства. На этом этапе борьбы Ленину большего и не требовалось. Только Ленин вполне логично упрекал Совет в непоследовательности. Он писал:
«Почему же вы хотите послать на съезд только двух представителей заграничного Совета? Почему не представителей всех партийных организаций. Ведь члены российского Бюро комитетов большинства пригласили на съезд всех…» (там же, стр. 352-353).
Фактическая капитуляция Совета партии явно подняла акции съезда. В начале 1905 года из 11 членов ЦК – 9 было арестовано в России, а, оставшиеся на свободе 2 члена ЦК – Красин и Любимов в феврале 1905 года вступают в переговоры с Бюро о созыве съезда. Переговоры ведут от ЦК – Красин и от Бюро – Гусев. Ленин потревожен, как бы Совет партии, действуя за спиной ЦК, не перехитрил его. Ленин пишет Гусеву: «Бюро не вправе уступать ЦК ни на йоту. Иначе мы здесь поднимем бунт, и все твердокаменные комитеты будут с нами» (Ленин, там же, т. 47, стр. 15).
Однако опасения Ленина оказались напрасными. Если Совет партии капитулировал условно, то ЦК партии капитулировал безусловно. ЦК и Бюро постановили создать Организационный Комитет для созыва III съезда. В обращении «К партии» говорилось, что «съезд созывается для установления общей партийной тактики и организационного единства партии» («Третий съезд РСДРП. Протоколы», 1959, стр. 638-684).
Ленин торжествовал заслуженную победу. Он писал:
«Итак, – мы можем торжествовать полную моральную победу. Россия взяла верх над заграничниками. ЦК нашел в себе в последнюю минуту достаточно гражданского мужества, чтобы… восстать против заграничного Совета» (Ленин, там же, т. 9, стр. 370-371).
Победа Ленина была почти тотальная. К апрелю 1905 года из 29 российских организаций за съезд высказались 21 (правом участия на съезде пользовались комитеты, возникшие за год до съезда и утвержденные ЦК).
Все основные – тактические и организационные – документы будущего III съезда были подготовлены редакцией «Вперед».
12 (25) апреля открылся и сам съезд в Лондоне и продолжался до 27 апреля (10 мая) 1905 года. Присутствовало 24 делегата с решающим голосом и 14 делегатов с совещательным голосом. На съезде был представлен 21 комитет с решающим голосом.
Съезд признал начавшуюся русскую революцию 1905 года революцией «буржуазно-демократической», в которой роль гегемона и движущей силы играет пролетариат, а союзником его признается крестьянство. В перспективе – перерастание демократической революции в социалистическую. Единственный путь к захвату власти – переход через массовые политические стачки к вооруженному восстанию. Вот эту общую схему Ленина съезд одобрил и утвердил, как директиву с.-д. комитетам в России.
В резолюции съезда сказано, что «задача организовать пролетариат для непосредственной борьбы с самодержавием путем вооруженного восстания является одной из самых главных и неотложных задач партии в настоящий революционный момент» («Третий съезд РСДРП. Протоколы», стр. 450-451). В результате этой борьбы должна была возникнуть, по той же схеме Ленина, «революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства», с временным революционным правительством во главе.
По вопросу о том, входить ли представителям РСДРП в состав такого правительства, мнения меньшевиков и большевиков расходились. Поскольку революция признавалась буржуазно-демократической, меньшевики исключали участие РСДРП в правительстве такой революции. Эти взгляды меньшевиков Ленин считал «догматическими». Съезд записал, что «в зависимости от соотношения сил и других факторов, не поддающихся точному предварительному определению, допустимо участие во временном революционном правительстве уполномоченных нашей партий» (там же, стр. 451-452).
В отношений крестьянства съезд выдвинул более радикальную программу, чем та, которая содержалась в решении II съезда или в писаниях Ленина до сих пор. Лишь под влиянием начавшейся первой русской революции, под влиянием роста крестьянских восстаний Ленин впервые открывает того мелкобуржуазного союзника революции, который, в конечном счете, приведет его ко власти в России – русское крестьянство. Если Ленин и II съезд раньше говорили о возвращении крестьянам лишь тех «отрезков», которые отошли от крестьянских наделов к помещикам при освобождении крестьян от крепостного права в 1861 году, то теперь III съезд требовал конфискации помещичьих, казенных, церковных, монастырских и удельных земель и создания революционных крестьянских комитетов для осуществления такой программы (там же, стр. 454).
По вопросу о либералах съезд предложил «энергично противодействовать попыткам буржуазной демократии взять в свои руки рабочее движение», но «поддерживать буржуазию, поскольку она является революционной или оппозиционной в своей борьбе с царизмом» («КПСС в резолюциях», ч. 1, стр. 82).
Новый устав партии, представленный Лениным на III съезд, уже является истинно ленинским и порывает с «полицентрией» его старого Устава.
Прежде всего, съезд вносит в Устав знаменитый первый параграф в редакции Ленина: «членом партии считается всякий принимающий её программу, поддерживающий партию материальными средствами и участвующий личной работой в одной из ее организаций» («КПСС в рез.», ч. 1, стр. 87).
Параграфы Устава, аннулирующие «полицентрию» старого Устава, гласят:
«5. ЦК представляет партию в сношениях с другими партиями, назначает ответственного редактора ЦО из своей среды, организует комитеты, союзы комитетов и др. учреждения партии и руководит их деятельностью» (там же, стр. 88).
«8. …Все постановления ЦК обязательны для всех партийных организаций, которые обязаны также давать в центральную кассу 20% всех своих доходов (стр. 89) … «Местный комитет должен быть распущен ЦК, если за распущение выскажутся одновременно ЦК 2/3 и 2/3 местных рабочих, входящих в партийные организации» (стр. 89).
Далее в новом Уставе говорится, что «кооптация членов ЦК производится единогласно», но в местных комитетах официальные кандидаты, предложенные ЦК, кооптируются простым большинством (стр. 89).
Таким образом, Совет партии аннулируется, ЦО перестает быть самостоятельным и назначается не съездом, а ЦК, местные комитеты делаются простыми филиалами ЦК.
Съезд принял специальное постановление и о меньшевиках, назвав их «отколовшейся частью партии». Участие меньшевиков в местных с.-д. организациях допускалось «при том необходимом условии, чтобы они, признавая партийные съезды и партийный Устав, всецело подчинялись партийной дисциплине» (там же, стр. 81).
Съезд избрал ЦК, куда вошли Ленин, А. Богданов, Л. Красин, Д. Постоловский и А. Рыков. Богданов, Красин, Рыков принадлежали к крылу «примиренцев». Ленин не смог воспрепятствовать их избранию. Съезд объявил, что отныне газета «Искра» перестает быть Центральным Органом партии (так как редакция «Искры» не явилась на съезд, а ее линия расходится с директивами III съезда). Съезд поручил ЦК организовать новую газету партии, назвав ее «Пролетарием».
Между членами ЦК обязанности были распределены так: Ленин – ответственный редактор ЦО и председатель ЦК за границей (кроме того создавалось Заграничное бюро ЦК, секретарь – жена Ленина Н. Крупская), А. Богданов – ответственный редактор и организатор всей литературной части в России; Л. Красин – ответственный финансист и транспортер; А. Рыков и Д. Постоловский (Александров) – партийно-организационная работа в России (сношение с комитетами, распределение сил и пр.). В случае провала членов ЦК кандидатами в члены ЦК назначены А. Эссен, П. Румянцев и С. Гусев (Ленин, Собр. соч., т. VIII, стр. 471).
Почти одновременно с III съездом большевиков происходила «Первая общерусская конференция партийных работников» меньшевиков в Женеве. На конференции присутствовали делегаты 14 комитетов из России, не признавших III съезд правомочным, к ним присоединились эмигрантские организации меньшевиков. Хотя, по утверждению редакции «Искры», эти делегаты фактически представляли большинство членов РСДРП, руководители меньшевиков не захотели назвать свое собрание съездом. Хотя редакция ЦО и сам высший орган власти партии – Совет партии – находился в руках меньшевиков, меньшевики ими не воспользовались.
Насколько большевики бесцеремонно нарушали всякую уставную легальность, настолько же меньшевики скрупулёзно ее соблюдали. Поэтому они и свой фактически съезд объявили совещательным органом – «конференцией». Но и на решениях самой конференции лежал отпечаток внутреннего раскола среди меньшевиков. «Резолюции, принятые конференцией, показывают признаки глубокого разделения, которые начали оформляться в рядах меньшевиков», замечает один из западных авторов («The Communist Party of the Soviet Union», by L. Schapiro, New York, 1959, p. 62).
Две тенденции боролись на этой конференции: с одной стороны, те, которые, следуя Аксельроду, боролись за массовую легальную рабочую партию (их Ленин окрестил кличкой «ликвидаторов»), с другой стороны, те, которые стояли за кадровую нелегальную организацию, созданную «Искрой», избавив её только от ленинских крайностей (Мартов). Отсюда и двойственность решений конференции – рядом с легальными требованиями (борьба за 8-часовой рабочий день, за свободу стачки и за право создавать профсоюзы в рамках существующего режима) выдвигаются и революционные требования, которые мало чем отличаются от решения III съезда – массы должны быть подготовлены к участию в неизбежном восстании, а социал-демократы должны быть готовы взять в свои руки контроль над произвольно возникшим революционным движением.
Хотя меньшевики и отрицают необходимость участия во временном революционном правительстве, но они допускают взятие власти пролетариатом, если русская революция послужит толчком для революции в других странах (там же, стр. 63). Сравнивая позиции обеих фракций, цитированный историк пишет: «Следовательно, много было правды в утверждениях многих меньшевиков, что ничто не разделяет двух фракций, кроме непримиримости Ленина и его решимости создать партию, подчиненную его собственной команде» (там же, стр. 63).
Сравнивая общую тактическую линию обеих фракций в революции 1905 года, можно констатировать: большевики были за «левый блок» революционных сил, которым руководят они сами («гегемония пролетариата»), а меньшевики за «национальный фронт» всех революционных и оппозиционных сил, в котором РСДРП лишь одна из участниц. Стратегическая цель обеих фракций в данной революции: большевики выступают за «диктатуру пролетариата и крестьянства» как переходную ступень к диктатуре пролетариата (то есть за диктатуру партии большевиков), меньшевики выступают за демократическую республику, которая создает условия легальной борьбы за социализм.
Меньшевистская конференция, оплошно уступив честь называть высший орган партии «Центральным комитетом» большевистскому съезду, выбрала свой собственный орган, назвав его «Организационной Комиссией». Конференция предлагала восстановить единство партии, но начать это снизу, с местных комитетов, а потом только восстановить единый центр партии. Плеханов, который отказался следовать приглашению участвовать на III съезде, теперь отошел и от меньшевиков. Он винил обе фракции в обострении раскола и начал издавать свой личный орган – «Дневник социал-демократа».
27 апреля (10 мая) 1905 года – в день окончания работы III съезда – состоялось заседание вновь избранного ЦК, на котором, как уже указывалось, были распределены обязанности между членами ЦК, а также утверждены пароль, шифр, клички для связей, обсуждены финансовые, транспортные и технические вопросы. Были намечены кандидаты в члены ЦК на случай ареста членов ЦК. ЦК решил, кроме того, направить в разные районы России своих представителей делать доклады об итогах III съезда и организовать в России группу партийных литераторов и пропагандистов.
Вскоре ЦК был разделен на две части, созданы два бюро ЦК: одно бюро ЦК – для работы за границей, другое бюро – для работы в России. Это второе бюро называлось «Русское бюро ЦК РСДРП» и находилось в Петербурге. В его первый состав входили А. Богданов, Д. Постоловский, Л. Красин и кооптированный в ЦК П. Румянцев. При «Русском бюро ЦК» был создан секретариат из трех человек для текущей работы, кроме того, была создана специальная агитационно-пропагандистская группа из 10-12 человек. Заграничное бюро во главе с Лениным было фактическим центром партии, хотя юридическим центром считалось «Русское бюро». Кроме общего руководства, Заграничное бюро ведало изданием и транспортировкой партийной литературы. Для этого оно имело хозяйственную комиссию, экспедицию, типографию и кассу («История КПСС», т. 2, стр. 66-64).
В ходе революции – 6 августа 1905 года – был издан царский манифест о созыве как законосовещательного органа – Государственной думы (названной булыгинской Думой по имени автора проекта – министра внутренних дел Булыгина). Выборы в Думу были ограниченными и неравными, многие слои населения вообще были лишены избирательного права. Но это был первый акт капитуляции самодержавия перед развивающейся революцией. ЦК большевиков выступил за бойкот этой Думы и за подготовку вооруженного восстания.
Начавшееся в стране стачечное движение принимает все большие и большие размеры. Правительство старается покончить с ним применением вооруженных сил.
Знаменитый приказ генерал-губернатора Петербурга Трепова от 13 октября – «холостых залпов не давать, патронов не жалеть» – только еще больше накаляет атмосферу. К середине октября всеобщая политическая забастовка охватывает около двух миллионов рабочих, служащих, учащихся. Царь идет на неслыханные и, казалось, маловероятные уступки: он издает «Манифест 17 октября», согласно которому:
1) объявлялись все гражданские свободы – свобода совести, слова, собраний и союзов при неприкосновенности личности;
2) устанавливалось «как незыблемое право, никакой закон не мог восприять силу без одобрения Государственной Думы, и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий властей» (С. Ольденбург, Царствование Николая II, часть II, Белград, 1939, стр. 317).
Левые партии признали «Манифест» победой революции, хотя и не окончательной. Милюков на банкете вечером 17 октября говорил: «Да, это успех, и успех большой. Но ведь не первый. Это новый этап борьбы» («Роковые годы», «Русские записки», 1939).
Когда царь вместе с «Манифестом» дал России и нового либерального председателя Совета министров – графа Витте, – но оставил министром внутренних дел реакционера Трепова, Л. Троцкий писал в «Известиях» Совета рабочих депутатов:
«Дан Витте, но оставлен Трепов. Пролетариат не хочет ни полицейского хулигана Трепова, ни либерального маклера Витте, ни волчьей пасти, ни лисьего хвоста. Он не желает нагайки, завернутой в пергамент конституции» (С. Ольденбург, там же, стр. 318).
Ленин писал, что «уступка царя есть действительно величайшая победа революции, но эта победа далеко еще не решает судьбы всего дела свободы. Царь далеко еще не капитулировал» и что надо «довести революцию до действительной и полной победы» (Ленин, ПСС, т. 12, стр. 27).
ЦК РСДРП выпустил воззвание «К русскому народу», в котором говорилось, что «народу нужны не бумажные обещания, а действительно надёжные гарантии: немедленное вооружение народа, снятие военного положения, немедленный созыв Учредительного Собрания, отмена сословного строя, введение восьмичасового рабочего дня, немедленная и полная политическая амнистия заключенным» («История КПСС», т. 2, стр. 99).
13 октября возник Петербургский Совет рабочих депутатов. В середине ноября в нем было 562 депутатов от 147 заводов, фабрик, 34 мастерских и 16 профсоюзов («История КПСС», т. 2, стр. 117).
Как раз Октябрьская всеобщая забастовка и выборы в Совет показали, что популярность и влияние меньшевиков среди рабочих Петербурга и Москвы были куда больше, чем популярность большевиков. Председателем Петербургского Совета рабочих депутатов был избран меньшевик Г. С. Хрусталев-Носарь, который был арестован
26 ноября, а 27 ноября происходит новое заседание Совета, на котором председателем, в присутствии Ленина, избирается опять-таки меньшевик – Л. Д. Троцкий. Меньшевики, как и большевики, держат курс на вооруженное восстание. Официальный большевистский историк пишет, что на заседании Совета, которое собралось после ареста Хрусталева «с участием Ленина, Мартова и других решено было в ответ на новую правительственную провокацию продолжать мобилизацию сил и подготовку восстания». («История КПСС», т. 2, стр. 125).
Интересно отметить, что Русское бюро ЦК с самого начала возникновения Совета рабочих депутатов Петербурга потребовало от него принятия программы РСДРП, угрожая в противном случае уйти из Совета: «Совет рабочих депутатов или партия?», – требовали большевики в одной из статей. Недоверие к Совету официальный историк объясняет тем, что «руководство Советом сразу оказалось в руках меньшевиков» (там же, стр. 104).
Знающий свое дело Ленин поправил ЦК. Он ответил на поставленный вопрос: «решение безусловно должно быть и Совет рабочих депутатов и партия» (Ленин. ПСС, т. 12, стр. 61). Ленин еще тогда увидел в советах и орган восстания и зародыш новой власти.
В Совет и его исполнительный комитет официально вошли с совещательным голосом представители политических партий – меньшевиков, большевиков, эсеров и Бунда. ЦК РСДРП делегировал в состав Совета А. Богданова, Д. Постоловского, кроме того, туда был избран член ЦК Л. Красин, иногда ЦК представлял там сам Ленин («История КПСС», т. 2, стр. 117).
Как Ленин мыслит организационную структуру партии в условиях демократических свобод, в данном случае в условиях России после «Манифеста 17 октября»?
Вот теперь-то Ленин впервые выдвигает положение, ставшее потом руководящим принципом всех коммунистических партий, действующих в демократических странах. Положение это гласит: у партии должно быть два аппарата – один для работы легально, другой – для работы нелегально. На партийном языке это называется «сочетание легальной работы с нелегальной». Практически это означает вот что. Во главе партии и ее отдельных организаций находится по два комитета – один комитет легальный, его состав на каждом уровне известен всем, его члены сидят в парламенте, в профсоюзах, в местных самоуправлениях, в открытых партийных учреждениях, в редакциях партийной печати и т. д. Есть и другой, параллельный комитет каждого уровня, – его состав строго засекречен, его руководители мало известны, многие из них даже неизвестны как партийцы.
В статье «О реорганизации партии», написанной через месяц после издания «Манифеста 17 октября», Ленин видит задачу реорганизации в следующем: «Итак, задача стоит ясно: сохранить пока конспиративный аппарат и развить новый, открытый». Но «новая ячейка должна быть менее строго оформленной, более «свободной», «lose», организацией» (Ленин, «О партийном строительстве», 1956, стр. 341). Что же касается руководящих кадров, «профессиональных революционеров», тут Ленин не отходит от своей доктрины ни на шаг, а подчеркивает «гигантское значение преемственности в деле партийного развития».

Глава 3
МЕНЬШЕВИСТСКО-БОЛЬШЕВИСТСКИЙ ЦК
Ход революции в России опрокинул тактику Ленина и III съезда на изоляцию лидеров меньшевиков от рабочего и революционного движения. Он опрокинул также претензии большевиков на гегемонию в революции.
Не только меньшевистские, но и подавляющее большинство большевистских комитетов осуждали узкую, по существу сектантскую, линию III съезда и требовали восстановления единства партии снизу доверху. На местах уже проходило объединение комитетов партии. Организационная комиссия меньшевиков по-прежнему продолжала проповедовать решение своей Женевской конференции о восстановлении единства РСДРП. Сам ЦК РСДРП в своем подавляющем большинстве стал на эту же точку зрения. Успехи меньшевиков как в организации забастовочного движения, так и в создании широких профессиональных союзов, а главное, решающая роль, которую сыграли меньшевики в создании Петербургского Совета, как и других, местных, советов (более 50) заставили Ленина впервые капитулировать перед меньшевиками, конечно, в расчете, что из этой капитуляции, в конечном счете, он выйдет победителем.
Официальный историк КПСС признает это, по существу, когда пишет:
«Раскол социал-демократии противоречит интересам революции. В период высшего ее подъема, начиная с октябрьских дней, единство действия снизу, прежде всего, социал-демократических рабочих, получило широкое распространение в массовых политических стачках, в совместной работе в Советах рабочих депутатов, профсоюзах и других организациях. Это убеждало рабочих в возможности и необходимости покончить с расколом в партии… Большевики во главе с Лениным поддержали это требование, считая, что со временем массы на собственном опыте убедятся в правильности их политики. В конечном итоге это и должно было привести к изоляции лидеров меньшевизма, завоеванию партийных масс большевиками» («История КПСС», т. 2, стр. 128-129).
Вместе с тем, Ленин в письме на имя ЦК категорически оговаривал: «Объединить две части – согласны. Спутать две части – никогда» (Ленин, ПСС, т. 47, стр. 80). Ленин требовал, чтобы происходили одновременно и в одном месте два съезда: один – большевиков, другой – меньшевиков с тем, чтобы они обсудили заранее заготовленные проекты объединения. Но Ленин хочет сохранить в этом объединении свою фракцию как органическое и автономное целое. Поэтому в том же письме ЦК он требует: «все усилия и помыслы направить к сплочению, к лучшей организации нашей части партии. Эта тактика кажется «эгоистической», но она единственно разумная» (там же). 20 ноября 1905 года в Петербурге собралась Вторая общероссийская конференция меньшевиков. Конференция отвергла идею Ленина о созыве двух параллельных съездов, а предложила слить ЦК РСДРП и ОК в один объединенный ЦК для созыва единого объединительного съезда. Она предложила также создать объединенный Центральный орган печати. Конференция сделала и примирительный жест по адресу большевиков, приняв ленинскую формулировку §1 Устава.
Вслед за меньшевистской конференцией состоялась и Всероссийская конференция большевиков в Таммерфорсе (Финляндия). Она проходила под председательством Ленина с 12 по 17 декабря. Конференция эта, по существу, приняла все те условия объединения, которые были выдвинуты меньшевистской конференцией. Ленин с опаской и без энтузиазма шел на объединение, но ЦК РСДРП, его докладчики на конференции Красин и Румянцев, делегаты местных комитетов доказывали, что объединение снизу становится фактом, и его надо санкционировать, пока это объединительное движение не пройдет мимо руководителей большевиков. Ленин только добился того, что в решении конференции было записано:
«В одно время и в одном месте должны собраться съезды обеих её частей и, договорившись между собою о порядке работы, слиться в один съезд на том условии, что каждая сторона получает по равному числу решающих голосов» («КПСС в рез.», ч. 1, стр. 96).
Выборы на съезд сорвали и это условие Ленина, дав большинство решающих голосов меньшевикам.
Конференция объявила одновременно, что партия отныне будет строиться на принципах «демократического централизма» с широким выборным началом всех органов партии, которые сменяемы и подотчётны партии (там же, стр. 99). На этой же конференции Ленин впервые встретился со своим будущим преемником – И. Сталиным.
Такова была обстановка в партии, когда в конце декабря 1905 года ЦК большевиков и ОК меньшевиков слились и создали объединенный ЦК (от большевиков туда вошли Красин, И. Лалаянц и И. Саммер), который должен был созвать объединительный съезд.
7 февраля 1906 года в Петербурге был издан первый номер объединенного Центрального Органа партии – «Партийные известия». Редакция была составлена из шести человек – из трех большевиков (Ленин, Лунчарский, В. Базаров) и трех меньшевиков (Ф. Дан, Ю. Мартов, А. Мартынов).
Начались выборы на объединительный съезд. Если раньше эти выборы производились ограниченным кругом професиональных революционеров в лице членов комитетов, то теперь делегатов выбирали на демократической основе из расчета один делегат на 300 членов партии («История КПСС», т. 2, стр. 175). Новая выборная процедура показала, что из революции 1905 года меньшевики вышли более окрепшими, чем большевики. Она показала одновременно и то, что широкая партийная масса осуждала фракционный фанатизм Ленина.
Когда 10 (23) апреля 1906 года в Стокгольме открылся IV Объединительный съезд, оказалось, что съезд в своем подавляющем большинстве является меньшевистским. Меньшевики имели на нем 62 голоса, большевики – лишь 46. На съезде присутствовало 112 делегатов с решающим голосом и 22 с совещательным, представлявших 62 организации РСДРП (на съезде присутствовали также представители национальных социал-демократических партий – Польши и Литвы, Латышского края, Бунда, Украины и Финляндии). Большинство программно-политических и тактических решений съезда было принято в духе меньшевизма.
Острые дебаты на съезде были по аграрному вопросу. Ленин отстаивал идею национализации земли. Докладчик от меньшевиков отстаивал идею муниципализации (передачи помещичьих земель земствам – муниципалитетам). Ленину возражали не только меньшевики, но и группа большевиков (Суворов, Базаров, Сталин и др.), которые стояли на точке зрения раздела помещичьей земли между крестьянами (их называли «разделистами»).
Особенно резко Ленину возражал на съезде Плеханов. Он говорил: «Проект Ленина тесно связан с утопией захвата власти революционерами…» («IV Объединительный съезд РСДРП».
Протоколы, стр. 60). Эту мысль Плеханов повторил и в другой речи: «Бланкизм или марксизм, – вот вопрос, который мы решаем сегодня. Тов. Ленин сам признал, что его аграрный проект тесно связан с его идеей захвата власти» (там же, стр. 139).
Плеханов обосновывал свое требование муниципализации следующим образом:
«Наша программа должна устранить экономическую основу царизма; национализация же земли в революционный период не устраняет этой основы… Ленин рассуждает так, как будто та республика, к которой он стремится, будучи установлена, сохранится на вечные времена… Иное дело муниципализация. В случае реставрации она не отдает земли в руки политических представителей старого порядка… Я повторяю вслед за Наполеоном: плох тот человек, который рассчитывает лишь на благоприятное стечение обстоятельств» (там же, стр. 61).
По данному вопросу выступил и Сталин на съезде под именем «Иванович». Он выступил и против Плеханова, и против Ленина. Сталин сказал:
«Исходным пунктом нашей программы должно служить следующее положение: так как мы заключаем временный революционный союз с борющимся крестьянством, так как мы не можем, стало быть, не считаться с требованиями этого крестьянства, то мы должны поддержать эти требования.
Крестьяне требуют раздела; значит мы должны поддерживать полную конфискацию и раздел. С этой точки зрения и национализация и муниципализация одинаково неприемлемы» (там же, стр. 79).
Съезд принял программу муниципализации.
Накануне съезда, при обсуждении вопроса об отношении к Государственной думе, большевики, исходя из своей позиции активного бойкота думы (впоследствии Ленин признал эту позицию ошибочной – см. Ленин, ПСС, т. 41, стр. 18), выдвинули к съезду резолюцию, в которой говорилось, что «РСДРП должна решительно отказаться от участия в Государственной думе» («IV объединительный съезд…», стр. 488).
На самом съезде большевики, ввиду провала кампании бойкота, несколько изменили свою позицию. Большевики говорили теперь, что «социал-демократия должна использовать Государственную думу и столкновения ее с правительством или конфликты внутри нее», но одновременно большевики выступили против создания в Думе парламентской с.-д. фракции (там же, стр. 493). Съезд однако постановил создать такую фракцию из тех депутатов, которые были членами РСДРП. Тогда большевики внесли предложение, чтобы Центральному Комитету была дана точная «инструкция», обеспечивающая контроль партии над ее парламентской фракцией. В нем говорилось:
«ЦК сообщает всем организациям партии:
а) кого именно;
б) когда именно;
в) на каких именно условиях он назначил представителями партии в парламентской группе. ЦК периодически сообщает также всем организациям партии подробные отчеты о деятельности парламентской группы» (там же, стр. 535).
Съезд принял новый Устав партии, в основу которого был положен пресловутый «демократический централизм». Что сей принцип означает, ни тогда, ни теперь никто толком не знал и не знает. Меньшевики делали ударение на слово «демократическое», а большевики на «централизме». Эта счастливая находка Ленина на время примирила непримиримое, давала каждой из сторон широкий диапазон интерпретации. Достаточно сказать, что Сталин, впоследствии, каждый раз, когда он предпринимал очередную меру по абсолютизации своей власти, неизменно ссылался на «демократический централизм».
Хрущев тоже, ликвидируя сталинскую централизацию, ссылался на этот же принцип. Люди, которые ликвидировали хрущевскую децентрализацию, опять-таки ссылались на тот же принцип.
На съезде разыгралась борьба о характере и взаимоотношении руководящих органов партии (моноцентрие или полицентрие). Докладчик по Уставу от меньшевиков говорил:
«Мы настаиваем на том, чтобы сам съезд выбирал отдельно и ЦК и редакцию ЦО. Товарищи большевики считали более целесообразным такой порядок: съезд выбирает ЦК, а уже ЦК назначает редакцию ЦО».
Докладчик от большевиков обосновывал свое требование так:
«При избрании редакции съездом получается старое двоецентрие. В конце концов, участие редакции в работах ЦК может стать постоянным. Но этого мало. В предлагаемой постановке вопроса о совместной работе ЦК и ЦО двоецентрие принимает характер троецентрия. В этом совместном совещании можно усмотреть черты старого Совета партии» (там же, стр. 461-463).
В конце концов, прошло предложение меньшевиков о двоецентрии, то есть съезд избрал отдельно ЦК и редакцию ЦО.
Ввиду предварительно состоявшегося соглашения между фракциями выборы в ЦК и ЦО прошли в несколько минут. В состав ЦК вошли семь меньшевиков (В. Розанов, Л. Гольдман, Л. Радченко, В. Крохмаль, Б. Бахметьев, П. Колокольников и Л. Хинчук) и 3 большевика (В. Десницкий-Сосновский, Л. Красин, А. Рыков, которого потом, после ареста, заменил А. Богданов).
Потом в ЦК были введены и представители с.-д. Польши и Литвы А. Барский и Ф. Дзержинский (будущий глава Чека), от латышей – К. Данишевский, от Бунда – Р. Абрамович и А. Крамер. В состав редакции ЦО «Социал-демократ» вошли одни меньшевики: Мартов, Мартынов, Маслов, Дан, Потресов (там же, стр. 639, см. также «История КПСС», т. 2, стр. 191). Вскоре с.-д. Польши и Литвы, Латышского края, а также Бунд вошли в состав РСДРП как территориальные организации.
После съезда Ленин выпустил «Обращение к
партии делегатов Объединительного съезда, принадлежавших к бывшей фракции «большевиков»».
В этом «Обращении» Ленин подверг развернутой критике все главные решения или упущения съезда. Он писал:
«Против тех решений съезда, которые мы считаем ошибочными, мы должны и будем идейно бороться. Но при этом мы заявляем перед всей партией, что мы – против всякого раскола. Мы стоим за подчинение решениям съезда. Отрицая бойкот ЦК и ценя совместную работу, мы согласились на вступление в ЦК наших единомышленников, хотя они будут в ничтожном меньшинстве» (Ленин, ПСС, т. 12, стр. 399).
Словом, с одной стороны, мы будем бороться против решений съезда, с другой стороны, мы будем им подчиняться. Такая «диалектическая» постановка вопроса позволяла не только бойкотировать ЦК, но и всю его текущую практическую работу, основанную на «ошибочных решениях» съезда. Вместе с тем, Ленин оговаривал за собою права, которые вытекали из решения съезда в пользу оппозиции меньшинства. Он писал:
«Мы все сошлись на принципе демократического централизма, на обеспечении прав всякого меньшинства и всякой лояльной оппозиции, на автономии каждой партийной организации, на признании выборности, подотчетности и сменяемости всех должностных лиц партий. В соблюдении на деле этих принципов организации, в их искреннем и последовательном осуществлении мы видим гарантию от расколов, гарантию того, что идейная борьба в партии может и должна оказаться вполне совместимой со строгим организационным единством, с подчинением всех решениям общего съезда» (там же, стр. 399-400).
Вот, пользуясь всеми этими привилегиями оппозиции меньшинства (которых, однако, он никогда не признавал за своими противниками), Ленин развернул между IV и V съездом большую и эффективную деятельность по противопоставлению партийной членской массы и местных партийных комитетов меньшевистскому ЦК. Первым практическим шагом на этом пути было создание собственной большевистской газеты «Пролетарий» (август 1906 г.). Поскольку Устав партии допускал только один Центральный Орган, то большевики назвали газету органом Петербургского и Московского комитетов. Редакция газеты «Пролетарий» стала фактически большевистским Центральным Комитетом.
Большевики считали, что революция еще не закончилась, она только потерпела временное поражение. Поэтому тактика должна быть рассчитана не на участие в думской работе, а на подготовку нового всероссийского вооруженного восстания. Особое значение большевики придавали в этой связи работе военных и боевых организаций партии. Около 50 комитетов партии имели специальные военные организации и группы, которые назывались «военки» (сокращение слов «Военные комиссии»).
Значительные успехи по работе среди военных имели два большевистских комитета – Петербургский комитет (издавал солдатскую газету «Казарма») и Московский комитет (издавал газету «Солдатская жизнь») («История КПСС», т. 2, стр. 196). Когда царь 8 июля 1906 года разогнал первую Государственную думу за ее желание обсудить аграрный вопрос в пользу крестьянства, большевистские члены ЦК предложили ЦК обратиться к рабочим и ответить на роспуск Думы всеобщим вооруженным восстанием. ЦК отклонил это требование, но решил участвовать вместе с другими левыми партиями Думы, в том числе и с кадетами, в составлении так называемого «Выборгского Манифеста». Манифест призывал оказать правительству пассивное сопротивление: отказаться платить налоги, не давать рекрутов, не признавать царских займов (там же, стр. 204).
Ленин однако продолжает держать курс на вооруженное востание. В статье «Роспуск Думы и задачи пролетариата» он требует создания, наряду с Советами, специальных «военных организаций», чтобы руководить восстанием. Он говорит:
«Эти организации должны иметь своей ячейкой очень мелкие, вольные союзы, десятки, пятерки и, даже, может быть, тройки. Надо проповедовать самым усиленным образом, что близится бой, когда всякий честный гражданин обязан жертвовать собой… Эти союзы должны быть и партийные и беспартийные, связанные одной непосредственной революционной задачей: восстанием против правительства… Вольные боевые союзы, союзы дружинников принесут гигантскую пользу в момент взрыва. Дружина умеющих стрелять обезоружит городового, нападет внезапно на патруль, добудет себе оружие. Дружина не умеющих стрелять поможет строить баррикады, делать разведки, организовать сношения, устроить засаду врагу, поджечь здание, занять квартиры, которые могут стать базой для повстанцев» (Ленин, ПСС, Т. 13, стр. 322-323).
Любой ценой, в любом месте и любыми средствами дискредитировать политику общего ЦК, – такова партийная тактика Ленина. ЦК наперед может быть уверен, что любая намеченная им акция, даже вполне в большевистском духе, будет раскритикована большевиками. Так, например, когда ЦК в ответ на роспуск Думы призвал рабочих к протесту путем стачки-демонстрации, то Ленин ответил:
«Они (стачки-демонстрации) обессилили бы без всякой пользы пролетариат, они помогли бы поупражнять полицейских и солдат над безоружными, хватая и расстреливая их» (там же, стр. 315), но тот же Ленин в той же статье предлагал: «усиленно использовать именно роспуск Думы, как повод к концентрированной агитации с призывом к всенародному восстанию» (там же, стр. 318).
Весь свой большой политический талант Ленин направил не против правительства или даже не против столь ненавистной ему либеральной буржуазии, а против собственного ЦК. Ленин не ограничивается одними писаниями. Через хорошо организованную сеть агентов большевистского центра в лице «Пролетария» Ленин развертывает в местных комитетах кампанию за недоверие ЦК и за созыв нового съезда партии. Кампания начинает иметь успех. На большевистский Петербургский комитет Ленин возлагает обязанности легального центра в этой кампании. Петербургский комитет выпускает воззвание, в котором пишет:
«Во главе партии стоит Центральный Комитет, представляющий только одну из фракций (бывшее меньшинство) и последними своими действиями ясно показавший, что он разошелся с мнениями и волей большинства партии» («Листовки большевистских организаций в первой русской революции 1905-1907 гг.», ч. 3, стр. 79). Петербургский комитет требовал созыва нового съезда, чтобы избрать новый ЦК. К этому требованию скоро присоединились партийные организации: московская, уральская, нижегородская, минская, областное бюро с.-д. организаций Центральной России, конференция волжских окружных организаций, Главное Управление Социал-демократии Польши и Литвы, ЦК с.-д. Латышского Края и др. («История КПСС», т. 2, стр. 208).
Когда все попытки поднять новое всероссийское восстание оказались тщетными, а Государственная дума начала завоевывать все большую и большую популярность среди широких слоев населения, большевики отказались от тактики бойкота Думы. Они решили участвовать в выборах второй Думы, заключая избирательные блоки на высшем уровне только с трудовиками и эсерами («партии мелкобуржуазной демократии», по терминологии большевиков). ЦК партии допускал возможность избирательного блока и с партией конституционных демократов («кадеты»), которая состояла преимущественно из представителей русской либеральной интеллигенции (профессура, адвокатура, врачи, литераторы, либеральные предприниматели). Эта партия, все еще не будучи республиканской, резко выступала против абсолютизма за парламентскую демократию типа английской. Заключая блок с кадетами, ЦК РСДРП предупреждал победу правых партий – октябристов («Союз 17 октября» – так называла себя эта партия, подчеркивая тем самым, что ее идеал и программа – это «Манифест 17 октября» 1905 г.) и откровенных монархистов-абсолютистов, для которых сам «Манифест 17 октября» был неприемлем как слишком революционный документ.
Спор между большевиками и меньшевиками решила новая всероссийская конференция партии в ноябре 1906 года в Таммерфорсе. Конференция признала допустимость блока с кадетами и отвергла экстремистские требования большевиков. В тех комитетах, где тон задавали большевики, продолжали бойкотировать блок с кадетами. Так было в Петербурге, где с.-д. комитет отказался признать решение конференции в Таммерфорсе; Петербургская организация вновь раскололась на меньшевиков и большевиков. Прямым результатом этого явилась неожиданно большая победа здесь партии эсеров, партии по существу крестьянской, а не рабочей.
Общие результаты выборов во вторую Думу (открылась 20 февраля 1907 г.) подтвердили правильность избирательной тактики променьшевистского ЦК – если в первой Думе было лишь 18 социал-демократов, то во вторую Думу РСДРП провела 65 социал-демократических депутатов, из которых большевиков оказалось только 15 человек («История КПСС», т. 2, стр. 211), а сама Дума оказалась более левой, чем разогнанная царем за «левизну» первая Дума. Большевики продолжали в Думе ту тактику, которую они объявили заранее – использование думской легальной трибуны для проповеди лозунгов революции.
Всякие старания большинства с.-д. фракции (председателем ее был меньшевик Церетели) внести на обсуждение Думы конструктивные предложения для удовлетворения насущных социальных нужд народа встречали решительное сопротивление ее большевистского меньшинства. Для Ленина и его сторонников речь шла не об удовлетворении нужд народа, а об их использовании в целях развязки новых восстаний. Удовлетворенная нужда переставала быть аргументом в пользу революции. Поэтому ничто не было так вредно для революции, как успешное конструктивное социальное законодательство Думы. Вот почему теперь Ленин сосредоточивает все внимание партии на критике законотворческой работы ее думской фракции. Это одновременно служит базой и для критики самого ЦК. «Критика деятельности Думской фракции сливалась с критикой меньшевистского ЦК и служила одним из новых аргументов в пользу экстренного созыва съезда партии» – пишет официальный историк (там же, стр. 214).
Хорошо и широко организованная кампания большевиков против «оппортунизма» ЦК дает свои плоды. Крупнейшие партийные организации во главе с Петербургом и Москвой голосуют за ленинскую «платформу революционной социал-демократии» (так называлась статья Ленина, в которой обосновывались резолюции большевиков к V съезду).
V съезд открылся в Лондоне и работал в помещении церкви Братства Саутгейт-Род (собственность фабианцев), с 30 апреля по 19 мая (13 мая-1 июня) 1907 года. На этом съезде присутствовало 303 делегата с решающим голосом и 39 – с совещательным от 150 тысяч членов партии из 145 парторганизаций. Делегатов с решающим голосом от РСДРП было 177 человек, среди которых большевиков было 89 человек, а меньшевиков – 88, остальные делегаты – 45 человек от Польши и Литвы, 26 – от латышей и 55 от Бунда – («Пятый (Лондонский) съезд РСДРП. Протоколы», стр. 621-631). Среди делегатов большевиков с решающим голосом были: Ленин, А. С. Бубнов, К. Е. Ворошилов, С. Г. Шаумян, М. Н. Покровский, Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев, среди делегатов с совещательным голосом был И. В. Сталин. Польско-литовскую делегацию возглавляли знаменитая Роза Люксембург (она одновременно выступала и как представитель германской социал-демократии), Ян Тишка, Юлиан Мархлевский. Л. Д. Троцкий присутствовал как внефракционный социал-демократ. От меньшевиков присутствовали: Г. В. Плеханов, Ю. Мартов, Б. Аксельрод, А. И. Мартынов, Н. Жордания и др. Максим Горький присутствовал, как «околопартийный» большевик. Повестка дня съезда была весьма широкой – отчет ЦК; отчет думской фракции; отношение к буржуазным партиям; Гос. Дума; «рабочий съезд»; профсоюзы и партия; партизанские выступления; работа в армии; организационные вопросы.
С отчетным докладом от ЦК выступил Мартов, а с докладом от большевиков – Богданов. Но по существу содокладом от большевиков была речь Ленина. Ленин обвинил ЦК, что он отошел от самостоятельной политики пролетариата и все больше делал концессии либеральной буржуазии, вел оппортунистическую политику соглашательства с ней. Ленин сделал вывод:
«Банкротство нашего ЦК было прежде всего и больше всего банкротством этой политики оппортунизма» (Ленин, ПСС, т. 15, стр. 321).
Исходя из такой оценки работы ЦК, большевики предложили съезду принять следующую резолюцию по отчетному докладу ЦК:
Рассмотрев деятельность ЦК за истекший год, съезд признает:
1. ЦК отступил от постановлений Объединительного съезда, что выразилось:
а) в провозглашении лозунга ответственного министерства и борьбы за Думу, как орган власти;
б) в попытках отказаться от требования конфискации земли без выкупа и заменить его требованием отчуждения земли (отчуждение земли было требованием буржуазной кадетской партии);
в) в тактике соглашения с контрреволюционной либерально-монархической буржуазией во время избирательной кампании;
г) в тактике соглашения с той же буржуазией в Гос. Думе и в отказе от углубления конфликтов в Думе и вне Думы.
2. По существу деятельность ЦК не соответствовала классовым интересам пролетариата, что выразилось:
а) в перечисленных выше отступлениях от постановлений Объединительного съезда…;
б) в недостаточной отзывчивости ЦК на важнейшие проявления пролетарской борьбы;
в) в том, что в своей практической, организационной, осведомительной и иной деятельности ЦК не было высшим практическим центром партии, а лишь представителем одной ее части, меньшинства партии («КПСС в рез.», ч. 1, стр. 156-157).
Разыгравшимся горячим дебатам вокруг этой резолюции положило конец предложение Бунда и латышей, поддержанное «центром» Троцкого, которое гласило:
«Съезд, выслушав отчет ЦК, переходит через все резолюции к очередным делам» («КПСС в рез.», ч. 1, стр. 163). Эта резолюция была принята большинством 143 против 91 голоса и при 48 воздержавшихся. С меньшевиками голосовали Бунд и латыши, а поляки воздержались.
Зато по другому, для них столь же важному вопросу о Думе – большевики одержали полную победу.
Съезд принял резолюцию большевиков «О государственной Думе». В ней говорилось:
«1. Непосредственными политическими задачами социал-демократии в Думе являются:
а) выяснение народу полной непригодности Думы, как средства осуществления требования пролетариата и крестьянства;
б) выяснение народу невозможности осуществлять политическую свободу парламентским путем, и выяснение неизбежности открытой борьбы народных масс с вооруженной силой абсолютизма – переход власти в руки народных масс и созыв Учредительного Собрания.
2. На первый план должна быть выдвинута критическая, пропагандная, агитационная и организационная роль социал-демократической думской фракции, как одной из наших партийных организаций. Именно этим, а не непосредственно законодательным целям должны служить и законопроекты, вносимые с.-д. фракцией, Общий характер думской борьбы должен быть подчинен всей внедумской борьбе пролетариата» («КПСС в рез.», ч. 1, стр. 161).
Парламент как трибуна проповеди революции, работа в парламенте как работа для взрыва всей государственной машины, а парламентская фракция партии как партийная организация, а не как народное представительство – такова концепция большевизма об отношении партии к парламенту.
Эту концепцию Ленин возвел после революции 1917 года на степень неизменной догмы.
Очень ярко об этой миссии коммунистических фракций в парламентах говорит резолюция II Конгресса Коминтерна в 1920 году в следующих словах, написанных Лениным:
«Коммунизм отрицает парламентаризм как форму будущего общества; он отрицает возможность длительного завоевания парламентов: он ставит своей целью разрушение парламентаризма. Поэтому речь может идти лишь об использовании буржуазных государственных учреждений с целью их разрушения» (Ленин, Соч., т. XXV, стр. 581).
XX съезд КПСС (1956), не объявляя формально эту резолюцию устаревшей, все же внес в нее то дополнение, что ко власти коммунисты могут прийти не только через восстание, но и через завоевание парламентского большинства как предпосылки коммунистической революции.

Глава 4
БОЛЬШЕВИСТСКО-МЕНЬШЕВИСТСКИЙ ЦК
На V съезде Ленин вновь восторжествовал по весьма существенному для него организационному вопросу. Полицентрие партии (Совет партии, ЦК и ЦО), провозглашенное на II съезде партии, ликвидированное на III большевистском съезде, восстановленное как двоецентрие на IV Объединительном съезде (ЦК и ЦО), теперь окончательно исчезло. Устав был изменен. ЦК опять сделался единственным верховным органом партии между съездами, а редакция ЦО назначалась ЦК и должна была работать под его контролем. Принцип кооптации был отменен. Отныне выбывших членов ЦК должны были замещать кандидаты, избранные на съезде.
Съезд отверг идею о созыве беспартийного «рабочего съезда» (Аксельрод, Ларин), которая способна привести «к замене социал-демократии беспартийными рабочими организациями» («КПСС в резолюциях», ч. 1, стр. 165), осудил партизанские выступления и грабежи («экспроприации» или «эксы»), которые практиковались большевиками (стр. 169), и призвал партию установить свое идейное руководство над профсоюзами (стр. 170).
Съезд поручил ЦК интенсивировать работу в армии, созвать конференцию военных организаций (стр. 170). Был выбран ЦК, куда вошли пять большевиков (И. П. Гольдман, И. Ф. Дубровинский, Н. А. Рожков, И. А. Теодорович, В. П. Ногин), четыре меньшевика (А. С. Мартынов, Н. Н. Жордания, И. А. Исув, Никифор), два поляка (А. С. Барский и Ф. Э. Дзержинский) и один латыш (К. X. Данишевский). Еще трех членов должны были делегировать Бунд и латыши («История КПСС», т. 2, стр. 226).
Хотя он и имел формальное большинство в новом ЦК, Ленин все-таки не доверял ему. Тем более, что среди самих большевистских членов ЦК преобладали «примиренцы» (Дубровинский, Ногин, Рожков), один из которых (Рожков) потом вообще перешел к меньшевикам. Ленин решил окружить официальный центр партии – ЦК – нелегальным центром большевиков. В конце съезда Ленин созвал частное совещание большевистских делегатов и создал «Большевистский центр». Кроме членов ЦК, туда были избраны: Красин, Покровский, Лейтезен, Шанцер, Таратута, Зиновьев, Каменев, Рыков. Центр возглавлял сам Ленин (там же, стр. 227).
Это лишний раз доказывало, как мало Ленин верил в органическое единение с меньшевистскими лидерами. Основная идея Ленина была вполне здравой – из идейно разношерстного и организационно рыхлого центра нельзя было руководить революцией. Волевой, жертвенный, послушный и идейно монолитный центр – вот чего Ленин добивался. Он мало верил, что таким может стать даже пробольшевистский ЦК V съезда. Поэтому и нужен был легально-нелегальный «Большевистский центр».
С 3 июня 1907 года начинается новый этап в истории революционной России – в этот день царь распустил II Государственную думу, арестовал социал-демократическую фракцию и, без согласия Думы (значит, нарушая «Манифест 17 октября»), издал новый избирательный закон, обеспечивающий в новой, III Думе правое большинство. Этот акт царя принято называть «третьеиюньским государственным переворотом». Юридически акт царя означал лишь легализацию фактического положения – первая русская революция кончилась, царское самодержавие от обороны перешло в наступление, началась эпоха реакции. Эта эпоха связана с именем председателя Совета министров П. А. Столыпина.
У Столыпина была собственная, довольно стройная и вполне логичная концепция о причинах революции и о средствах ее преодоления. Две идеи лежали в основе этой концепции – революционный террор должен быть подавлен беспощадно (практика военно-полевых судов), но и социальные причины, вызывающие революцию, должны быть ликвидированы: в основном, надо благоустроить крестьянина, превратив его из общинника в частного собственника (аграрные реформы Столыпина).
В осуществлении первой идеи Столыпин хорошо преуспевал. По советским, несомненно преувеличенным, данным, с 1907 по 1909 год было осуждено по политическим делам более 26 тысяч человек, в тюрьмах находилось 170 тысяч человек, к смертной казни было приговорено 5086 человек («История КПСС», т. 2, стр. 239). Однако при осуществлении второй идеи – выделить крестьянина из общины, сделать его частным собственником, достаточно обеспеченным землею (отруба, хутора или земли на окраинах России) Столыпин встретил одинаково упорное сопротивление и справа (реакционные помещики) и слева (эсеры и большевики).
Успех Столыпина в деле разрешения аграрного вопроса означал бы только одно: Столыпин окончательно убил бы русскую революцию, отняв у революции ее главного участника – крестьянство. Крестьянин, обеспеченный собственник земли, стал бы консерватором, антиреволюционером. Тогда рушилась и вся доктрина революции Ленина, основанная на «союзе пролетариата и крестьянства» в борьбе за власть.
Ленин это и имел в виду, когда писал: «Я признаю, что политика Столыпина делает еще шаг вперед по «прусскому» пути (мирное разрешение аграрного вопроса. – А. А.) и что на этом пути на известной ступени может наступить диалектический перелом, снимающий с очереди все надежды и виды на ‘американский’ (т. е. революционный. – А. А.) путь. Но я утверждаю, что сейчас этот перелом еще не наступил». «У нас еще идет борьба. Еще не победил один из двух аграрных путей» (Ленин, Собр. соч., т. XX, дополнительный, ч. 1, изд. 1-е, стр. 313 и 317; см. также М. Н.
Покровский, «Русская история в самом сжатом очерке», Партиздат, 1933, стр. 463-472).
Третья Дума, избранная на основе нового избирательного закона, оказалась явно правой – правые монархисты составляли 40% депутатов Думы, октябристы – 25%, кадеты – 23%, левые – 7%. Социал-демократическая фракция состояла из 19 депутатов вместо 65 во II Думе. Большевиков-депутатов было четыре (Полетаев, Захаров, Сурков и Косоротов).
Начавшаяся волна арестов привела к разгрому многих социал-демократических организаций и их комитетов. Большинство лидеров РСДРП спаслось бегством за границу. В декабре Ленин бежал из Финляндии через Швецию в Швейцарию и обосновался в Женеве. К концу 1908 года за границу эмигрировало около 900 социал-демократов («История КПСС», т. 2, стр. 248). Руководящим центром партии в России было Русское бюро ЦК, куда входили большевики Дубровинский, Гольденберг и Ногин и меньшевики Жордания и Н. Рамишвили (кандидат). Газета «Пролетарий» (1906-1909) по-прежнему продолжала играть роль фактического ЦО Большевистского центра. Кроме того, выходил и официальный орган ЦК «Социал-демократ», первый номер которого вышел в России, но со второго номера он начал выходить за границей (1909-1917). Хотя «Социал-демократ» считался общим органом, тон в нем задавали Ленин и большевики.
Годы 1908-1909 были годами весьма глубокого идейного и организационного кризиса в руководстве РСДРП. На этот раз раскол происходил уже среди «раскольников» – внутри исторически сложившихся фракций – большевиков и меньшевиков. Кризис был вызван тем, что на главный вопрос времени – как партия должна работать в условиях упадка революции, в условиях думской, «парламентской» России – партийные деятели давали разные ответы как во фракции большевиков, так и во фракции меньшевиков. Среди меньшевиков начало господствовать то течение, которое стояло за приспособление партии к легальным условиям думской России, за создание легальной широкой рабочей партии и отказ от старой, конспиративной организации партии. Это было первое, наиболее влиятельное течение (Аксельрод, Дан, Мартов). Второе течение среди меньшевиков стояло за сохранение подпольной партии. Оно было численно слабее и возглавлялось Плехановым. Первое течение Ленин назвал «ликвидаторским» (оно хочет, якобы, «ликвидировать» партию) и объявил ему самую беспощадную войну. Сторонников второго течения Ленин назвал «меньшевиками-партийцами» и предложил им союз в борьбе с ликвидаторами.
Во фракции большевиков тоже появилось несколько групп – «отзовисты», «ультиматисты» и так называемые «богоискатели», которые потом объединились в одну литературно-идейную группу «Вперед». По своей политической физиономии «отзовисты» представляли собой крайне левое крыло большевизма, ортодоксальный и последовательный большевизм. Это течение возникло в марте-апреле 1908 года в Москве при обсуждении работы с.-д. фракции в III Думе. В мае того же года состоялась московская партийная конференция, на которой 14 делегатов из 32 внесли резолюцию, требующую, чтобы с.-д. депутаты сложили свои мандаты, «чтобы подчеркнуть как истинный характер самой Думы, так и революционную тактику РСДРП» (Ленин, Собр. соч. т. XIV, стр. 499). Если же с.-д. депутаты не выйдут из Думы добровольно, то тогда просто отозвать их оттуда («отзовисты») или предъявить им ультиматум о подчинении решениям партии («ультиматисты»).
Официальный комментатор сочинений Ленина замечает:
«Отзовистское течение пустило глубокие корни не только в Москве: в духе отзовизма были приняты резолюции – Петербургским, Иваново-Вознесенским и др. комитетами», (там же, стр. 499).
Московских отзовистов возглавлял Станислав Вольский. Лидерами ультиматистов выступали Г. Алексинский и А. Богданов. Алексинский говорил, что с.-д. в Думе надо поставить «два ультимативных вопроса: 1) о безусловном подчинении партии и ЦК, 2) о внедумской работе» (там же, стр. 500).
Отзовисты обвиняли Ленина в измене большевизму, в переходе на идейные позиции меньшевизма. На партийной конференции лидер меньшевиков Дан по этому поводу не без удивления заметил: «Кто же не знает, что Ленин обвиняется в меньшевизме» или, как заявил другой социал-демократ, «Ленин ведет право-бундовскую линию» (Ленин, ПСС, т. 19, стр. 13, 15).
Ленин назвал отзовистов «ликвидаторами наизнанку» или «ликвидаторами слева» и повел против них широкую кампанию как в партийной печати, так и на собраниях. Против этих левых большевиков Ленин даже заключил блок с левыми меньшевиками – с группой Плеханова. Когда требовали интересы дела, Ленин делал самые резкие повороты в тактике.
В описываемый период структура ЦК и его вспомогательных органов выглядела так. Из общего состава ЦК был выделен так называемый «Узкий состав ЦК» из пяти человек с правами ЦК (состав: 1 большевик, 1 меньшевик, 1 латыш, 1 поляк и один бундовец). «Узкий состав ЦК» должен был находиться в России. За границей находились три бюро ЦК и ряд комиссий ЦК. Было общее бюро ЦК, которое выполняло роль связующего и информационного центра. Это бюро, возглавляемое заграничным членом ЦК, считалось подчиненным органом «Узкого состава ЦК».
Было создано еще другое бюро, которое называлось «Заграничное Центральное бюро ЦК», из 10 человек, во главе которого стоял член ЦК с правом вето. Заграничное Центральное бюро считалось координационно-связывающим органом заграничных с.-д. организаций. Оно было вправе выносить обязывающие заграничные организации решения, если представитель ЦК не накладывал своего вето. Заграничное Центральное бюро тоже подчинялось «Узкому составу ЦК».
При ЦК существовало и военное бюро, в задачу которого входило развертывание нелегальной работы в армии и флоте (организация ячеек, составление и распространение листовок и т. д.). При ЦК были созданы разные комиссии: «Комиссия по профсоюзному и кооперативному движению», «Культурно-просветительная комиссия по работе среди пролетариата», «Листковая комиссия» (для составления листков, воззваний, прокламаций, памфлетов по злободневным вопросам). Специальным лицам была поручена работа среди молодежи, особенно среди студенчества. Партия обязывала своих членов возглавлять борьбу студентов и профессоров за университетскую автономию. Все подсобные органы возглавлялись членами ЦК, подотчётными «Узкому составу», но для участия в их работе привлекался весь партийный актив. Был создан общий ЦО партии – «Социал-демократ» (одновременно сохранялся и большевистский орган «Пролетарий», редакция: Ленин, Зиновьев, Каменев, Дубровинский).
В деле уточнения функций как ЦК в целом, так и его подсобных органов в отдельности, важное значение имел августовский пленум ЦК 1908 года. Пленум указал, что вся полнота власти остается за пленарным заседанием коллегии; оно созывается один раз в три месяца, экстренное – по требованию 6 членов коллегии или по требованию большинства «Узкого состава ЦК», работающего в России. Заседание пленума ЦК считается законным, если собралось 8 человек.
В промежутках между пленарными заседаниями всю текущую работу в России ведет «Узкий состав ЦК». По инициативе «Узкого состава ЦК» вопросы, не терпящие отлагательства, могут быть разрешены путем опроса всех членов коллегии ЦК. Тактические вопросы общего характера «Узкий состав ЦК» решает в случае крайней спешки, если нет такого положения, то откладывает их решение до созыва пленума. Руководство Думской фракцией с.-д. поручается «Узкому составу ЦК». В резолюции пленума прямо сказано: что с.-д. фракция в Думе «является одним из служебных органов, подчиненных партии и ее ЦК» («КПСС в рез.», ч. 1, стр. 198) и что «ЦК ввиду его ответственности перед партией за работу фракции должен без колебания применять свое право вето на постановление фракции во всех тех случаях, когда эти последние грозят принести партии вред» (там же, стр. 201).
Вообще «Узкий состав ЦК» действует от имени ЦК в целом и выступает так же как «ЦК РСДРП», облаченный всеми его правами. Через короткие промежутки времени «Узкий состав ЦК» представляет письменные сообщения о своей деятельности в Бюро за границей для информации.
О Заграничном бюро ЦК в резолюции пленума сказано, что это бюро «является представителем интересов ЦК за границей» (не смешивать с Заграничным, Эмигрантским бюро ЦК).
Практически ЦК – это русская пятёрка, работающая в России («КПСС в резолюциях», ч. 1, стр, 188-189). Ленина это вполне устраивало, так как из пяти членов «Узкого состава ЦК» он имел на
своей стороне большинство в три человека (1 большевик, 1 поляк, 1 латыш), против двух (1 меньшевик и 1 бундовец).
Дальнейшим шагом по укреплению позиций Ленина в ЦК явилась V Всероссийская конференция партии. Она состоялась с 21 по 27 декабря (3-9 января 1909 г.) в Париже. На ней присутствовало 16 делегатов: от большевиков-ленинцев – Ленин, Зиновьев, Таратута (все от ЦК), член Думы Полетаев; от большевиков-отзовистов – Богданов (Максимов) и Денисов; от большевиков-ультиматистов – Ст. Вольский и Лядов; от меньшевиков-ликвидаторов – Аксельрод, Дан, Рамишвили (член ЦК) и др. («История КПСС», т. 2, стр. 259-260). Присутствовали также представители «национальных» с.-д.
Господствующим течением на конференции было ленинское. Это и обеспечило принятие тактических решений в духе ленинского большевизма. Подводя итоги конференции, Ленин писал:
«Год развала, год идейно-политического разброда, год партийного бездорожья лежит позади нас… Кризис был, несомненно, не только организационный, но и идейно-политический».
Выход из этого кризиса указали решения конференции, утвержденные ЦК. Их сущность, по Ленину, заключалась в следующем:
«Новые условия момента требуют новых форм; использование думской трибуны представляется безусловной необходимостью; длительная работа по воспитанию и организации масс выдвигается на первый план; сочетание нелегальной и легальной организации выдвигает перед партией особые задачи».
Несмотря на тяжесть кризиса, когда от 150-тысячной партии уцелело едва два десятка тысяч социал-демократов в России, Ленин все же был настроен оптимически. Да, русский народ он называл «нацией рабов», но русский пролетариат ценил высоко. В цитированной статье он писал:
«Русский пролетариат может гордиться тем, что в 1905 году под его руководством нация рабов превратилась впервые в нападающую на царизм рать миллионов, в армию революции. И тот же пролетариат сумеет теперь выполнить работу воспитания и подготовки новых кадров более могучей революционной силы» (Ленин, ПСС, т. 17, стр. 354, 360, 361).
Конференция осудила «ликвидаторов» (но обошла молчанием «отзовистов»), поручила ЦК «продолжать охранение целости и единства партии» и констатировала, что «вполне успешная работа ЦК возможна только в том случае, если меньшинство его (ЦК) будет подчиняться партийной дисциплине, лояльно работать в рамках одного учреждения» («КПСС в рез.», ч. 1, стр. 195).
Конференция одобрила решение ЦК о создании в России «сокращенного состава» («узкого состава») ЦК с правами пленарного состава ЦК, но указала одновременно, что «принципиально-тактические вопросы», по возможности, должны рассматриваться на пленуме ЦК. Было также санкционировано решение о создании Заграничного бюро ЦК («КПСС в рез.», ч. 1, стр. 204-205).
Тем временем, фракционная борьба между лидерами большевиков и меньшевиков продолжалась, принимая порою весьма острые формы. Положение Ленина осложнялось еще и тем, что в его собственной фракции образовалась подфракция, которая хотела стать левее самого Ленина («впередовцы»). Угрожающее положение с двух сторон заставляло Ленина прибегать к компромиссам, которые б глубине души он презирал и от которых он собирался отказаться при первой же возможности. Для него было важно проглотить меньшевистскую фракцию со всеми её комитетами, но без её лидеров. Ленин никогда не верил в их большевистское перерождение. Он хотел добиться также полной капитуляции «левых».
Тем временем объединительное движение на низах партии все больше и больше разрасталось. Поскольку и пробольшевистский ЦК выступил за действительное объединение, то Ленину приходилось лавировать очень осторожно. В январе 1910 года в Париже при посредничестве внефракционной группы Л. Троцкого, издававшей в Вене газету «Правда», и Бунда был созван так называемый «Объединительный пленум ЦК». На пленуме ЦК присутствовали: от большевиков – Ленин, Зиновьев, Каменев, Дубровинский, Ногин и Гольденберг; от меньшевиков-ликвидаторов – Мартов, Мартынов, Жордания, Рамишвили, Горев; от «впередовцев» – Богданов и Шанцер; от польских с.-д. – Тышка и Барский; от бундовцев – Койген и Айзенштадт; от латышских с.-д. – Озолин (Либавский); от венской «Правды» –
Троцкий. Плеханов не явился («История КПСС», т. 2, стр. 298).
Ленин был против созыва пленума, но активной борьбы против него не вел, тем более, что он мало верил в его успех. Важнейшие решения пленума свелись к следующему:
1) избрать редакцию нового ЦО из пяти лиц (от большевиков – Ленин и Зиновьев, от меньшевиков – Мартов и Дан плюс поляк Барский, сочувствовавший большевикам);
2) прекратить издание большевистского «Пролетария» и меньшевистского «Голос социал-демократа» ;
3) распустить Большевистский центр;
4) избрать русскую коллегию ЦК из семи человек в составе двух большевиков (Ногин и Гольденберг), двух меньшевиков (не названы), плюс Мартынов, член Бунда Абрамович (Рейн) и латыш Либавский;
5) реорганизовать Заграничное бюро ЦК в составе пяти человек (от большевиков – Любимов,
потом Семашко, от меньшевиков – Горев);
6) передать из большевистской кассы в общепартийную кассу деньги в сумме 500 тысяч (эти деньги хранились у лидеров немецкой социал-демократии Каутского, Ф. Меринга и Клары Цеткин);
7) субсидировать газету Троцкого «Правда», признать её партийным органом, ввести в состав её редакции одного члена ЦК (Каменева);
8) зарегистрировать антиленинский «Вперед», как партийную литературную группу;
9) учредить в Париже партийную школу пропагандистов;
10) издавать «Дискуссионный сборник» (редакция – по одному представителю от каждого течения и национальных организаций);
11) выработать план организации в России партии, создавая группы в легальных организациях, «ячейки» в нелегальных организациях, а существующим фракциям слиться;
1.2) издавать в России легальный орган;
13) созвать общепартийную конференцию с участием деятелей как нелегального, так и легального движения (А. Спиридович, «История большевизма в России», Париж, 1922, стр. 208).
На пленуме был принят и специальный «Устав ЦК РСДРП». Основные его параграфы сводились к следующему:
1) действующая в России коллегия членов ЦК из семи членов («Семерка») пользуется всеми правами ЦК («Семерка»: 2 большевика, 2 меньшевика, 1 бундовец, 1 поляк, 1 латыш);
2) каждый член ЦК обязан исполнять ту или иную работу;
3) действующий ЦК состоит из членов и кандидатов, избранных на Лондонском съезде;
4) в случае выбытия кого-либо из членов «Семерки», его заменяют кандидатом Лондонского съезда, в случае отсутствия такового, «Семерка» сама подбирает кандидата в члены «Семерки»;
5) кадидаты, выбранные Лондонским съездом, замещают выбывающих членов ЦК в порядке, установленном Уставом;
6) за границей действует назначенное ЦК Заграничное бюро ЦК, состоящее из 5 членов ЦК. В состав Бюро входят три представителя «национальных» Центральных Комитетов, которые могут быть и не членами ЦК (но они не участвуют в пленуме ЦК); это Бюро заведует имуществом партии, издательскими и техническими делами, представляет партию за границей, объединяет заграничные группы содействия партии и служит посредником между ними и действующим в России ЦК;
7) в пленум (из 15 чел.) привлекаются: 1) члены «Семерки», 2) члены Заграничного бюро, являющиеся членами ЦК, 3) если те и другие не дают числа 15, то привлекаются к работе пленума кандидаты; при замещении кандидатур соблюдается пропорциональность течений. Вопрос о том, кто именно из кандидатов имеет право присутствовать на пленуме, решает член ЦК данного течения. Устав был принят единогласно (Ленин, Собр. соч., т. XIV, стр. 472-473).
Официальный историк пишет: «Несмотря на протест Ленина, пленум решил закрыть газету «Пролетарий», безотлагательно передать ЦК РСДРП часть денег, принадлежащих большевикам, а остальные – в течение двух лет. Деньги временно отдавались на хранение «Держателям – представителям германской социал-демократии Мерингу, Цеткин и Каутскому» («История КПСС», т. 2, стр. 300).
Этот комментарий официального историка совершенно не согласуется со следующим документом, который подписал Ленин, в числе других большевистских участников пленума:
«Мы, нижеподписавшиеся, идя целиком навстречу назревшей потребности в организационном единстве партии, заявляем:
1) мы распускаем свой фракционный центр;
2) мы прекращаем издание газеты «Пролетарий» ;
3) …
4) … (в этих двух пунктах речь идет о немедленной передаче большевиками части своего имущества в ЦК) (Ленин, Собр. соч., т. XIV, стр. 475).
Но это решение пленума ЦК и ленинского Большевистского центра было опротестовано большевиками из группы «Вперед». Эта группа выпустила специальное обращение, в котором говорилось:
«К товарищам большевикам. Вам, вероятно, уже известно принятое и оглашенное Центральным Комитетом заявление Большевистского центра о том, что «Большевистский центр» признается распущенным, «Пролетарий» закрывается, большевистские деньги передаются ЦК и большевизм, как организационное идейное течение, объявлено не существующим…
Официальные руководители по всей линии отреклись от большевистских традиций…
Это не было просто изменение взглядов. Это был совершенно сознательный обман, направленный против всего большевистского течения… За последние два года не дано было организациям ни одного денежного отчета, истрачены были сотни тысяч… Таким образом, и в идейном, и в материальном, и в организационном смысле Большевистский центр стал бесконтрольным вершителем большевистских дел, поскольку они зависели от заграницы… Но затем Большевистский центр счел себя вправе совершить и последний шаг – официально ликвидировать фракцию, не спросив мнения ни одной из большевистских организаций, и передать её (фракции) материальные средства в ЦК, выговорив при этом себе крупную их долю, – уже как частной группе литераторов. Цепь обмана была завершена таким актом, в котором соединились все меры лицемерия и узурпации: присвоение чужого имени («Большевистский центр»), растрата чужого имущества, распущение чужой организации…
Идейное течение должно руководить своими вождями и представителями. Только решение местных большевистских организаций может считаться действительным решением вопроса. Пока оно не состоялось, постановление Большевистского центра о роспуске фракции, передаче денег в ЦК и т. д. никакой силы иметь не может» (А. Спиридович, там же, стр. 219-222).
Напрасно левые большевики волновались. Объединение враждующих фракций на январском пленуме ЦК оказалось иллюзорным. Наоборот, только после этого пленума еще больше обострились фракционные разногласия. Пожалуй, никогда РСДРП не представляла такой пестрой картины фракций, групп и группировок, как в месяцы и годы, последовавшие за январским пленумом.
В лагере меньшевиков образовалось целых четыре фракции – фракция Потресова (журнал «Наша заря»), стоящая на самом правом фланге РСДРП; фракция Мартова-Дана-Аксельрода (газета «Голос социал-демократа»); фракция Троцкого (газета «Правда»), выступавшая за примирение между большевиками и меньшевиками; фракция Плеханова («меньшевики-партийцы»).
У большевиков были три фракции – фракция Ленина-Зиновьева-Каменева, фракция Богданова-Луначарского-Покровского-Горького (группа «Вперед») и фракция «примиренцев», которая активно добивалась объединения с меньшевиками (члены ЦК Дубровинский, Ногин, Любимов, Гольденберг и др.).
Из трех центров партии – Руское бюро ЦК было в руках «примиренцев», Заграничное бюро ЦК в руках меньшевиков, центральный орган «Социал-демократ» в руках большевиков-ленинцев (хотя в редакцию входили Мартов и Дан, Ленин и Зиновьев, пользуясь голосом пятого члена – поляка, проводили в ЦО свою линию и даже браковали статьи Мартова).
В этот период Ленин усилено добивается союза с группой Плеханова. Вместе с нею он начинает в конце 1910 года издание легальной партийной газеты «Звезда» в Петербурге. Кроме того, в конце 1911 года большевики начали издавать в Петербурге легальный журнал «Просвещение».
Исключительно важное значение в деле завоевания российских партийных организаций на сторону большевизма имела партийная школа в Лонжюмо под Парижем, которая начала работать весной 1911 года. Из этой школы вышли такие убежденные ученики Ленина (Ленин прочел там 56 лекций), как Орджоникидзе, Белостоцкий, Шварц, Бреслав, которые, вернувшись в Россию, подготовили созыв Пражской конференции 1912 года и сами стали членами ЦК партии большевиков.
Таким образом, январский «объединительный» пленум ЦК не оправдал своего назначения. Фактически объединения не произошло. Слишком сильны были его противники как справа (меньшевики-«ликвидаторы»), так и слева (большевики-«отзовисты»). Меньшевики-«ликвидаторы» вообще отказались войти в состав нового ЦК и признать решения январского пленума.
«Голос социал-демократа» выпустил «Письмо к товарищам», против большевистской интерпретации решений пленума ЦК (Ленин, Собр. соч., XIV, стр. 476-480), а в России меньшевики приступили к изданию легального органа «Наша заря».
Большевики, которые торжественно обещали распустить свой фракционный центр и закрыть его печатный орган, а деньги передать новому составу ЦК («КПСС в рез.», ч. 1, стр. 242), формально признали решения пленума, но на деле вели борьбу против них.
Что же касается партийных денег, то ими фактически распоряжался Большевистский центр. Субсидию Троцкому тоже прекратили, отозвав из
редакции его газеты командированного туда Каменева, члена ЦК. В противовес газете Троцкого ЦК организовал свой орган – «Рабочую газету». «Дискуссионный сборник», созданный январским пленумом, тоже развалился – представители «Голоса с.-д.» и лево-большевистского «Вперед» оттуда ушли. Дальнейшее разложение ЦК было предупреждено русской полицией – в апреле 1910 года было арестовано Русское бюро ЦК, а вслед за этим – и только что избранная на январском пленуме руководящая коллегия ЦК – «Семерка».
Поэтому фактическая власть ЦК сосредоточилась в руках Заграничного бюро ЦК, где влияние меньшевиков преобладало. Ленин решил предложить большевикам и полякам выйти оттуда, чтобы ликвидировать само это бюро (что и было сделано: большевистский представитель Семашко, взяв кассу и бумаги, покинул Бюро).
После этого Ленин предложил единственному члену «Семерки», уцелевшему от ареста, созвать новое совещание ЦК. Это совещание состоялось в Париже с 28 мая (10 июня) по 4 (17) июня. От большевиков на совещании участвовали Ленин, Зиновьев и Рыков. Присутствовали также представители «Голоса социал-демократа», поляков, латышей и Бунда. Представители «Голоса социал-демократа» и Бунда покинули совещание, когда узнали цели его организатора – Ленина. После этого оставшиеся члены ЦК приняли решение о созыве Всероссийской конференции. Была создана Заграничная организационная комиссия по её созыву (ЗОК). Заграничная организационная комиссия должна была организовать Русскую коллегию из местных людей для подготовки конференции. Была создана также Техническая комиссия (ТК) для «исполнения ряда технических функций в связи с партийным издательством, транспортом и т. д.» («КПСС в рез.», ч. 1, стр. 248).
В «Извещении» совещания членов ЦК заранее отводилось неизбежное обвинение, что большевики незаконным путем захватили всю власть над ЦК. В нем говорилось: «не о «захвате власти», а о выполнении элементарной партийной обязанности идет речь» (там же, стр. 246).
Но именно как захват власти истолковали меньшевики решение совещания ЦК. Мартов и Дан вышли из редакции «Социал-демократа», что сделало и этот орган ЦК чисто большевистским. На будущую конференцию приглашали всех (кроме «ликвидаторов») группу Плеханова, группу Троцкого («Правда») группу Богданова («Вперед»), Бунд, латышскую социал-демократию (там же, стр. 249). Ленин объяснял, почему он, например, приглашает на конференцию группы «Правда» и «Вперед», таким соображением:
«Обращаться к русским рабочим, связанным с «Впередом» и «Правдой», через головы этих группок против этих группок – такова политика, которую большевизм вел, ведет и проведет через все препятствия» (Ленин, ПСС, т. 20, стр. 350).
Лучшего рецепта не мог бы придумать даже сам Макиавелли.
ЗОК назначила своими представителями в России Оржоникидзе, Шварца и Бреслава. 29 сентября 1911 года в Баку состоялось совещание ряда партийных организаций, на котором была создана Российская организационная комиссия (РОК) по созыву общероссийской конференции. В её состав вошли большевики Орджоникидзе, Шварц, Шаумян, Спандарян и один плехановец – Соколин («История КПСС», т. 2, стр. 349). Таким образом, Ленин создал фактически новый ЦК внутри России.
Так завершил Ленин свой новый переворот в ЦК. Разумеется, это вызвало бурю негодования и правых, и левых меньшевиков. Заграничное бюро ЦК не признало свой роспуск. Оно созвало в Берне ответное совещание (20 августа 1911 г.) с участием Заграничного бюро ЦК, редакции «Голоса с.-д.», редакции «Правды», Бунда, латышской с.-д.
Это совещание постановило создать «Организационный комитет» по созыву российской партийной конференции как ответ и противовес большевистской «Организационной комиссии» и «Технической комиссии» (А. Спиридович, там же, стр. 231-232).
Большевизм и меньшевизм стремительно идут к окончательному и бесповоротному расколу, который сделает их непримиримыми антиподами не только в тактике, но и в идеологии.

Глава 5
ЗАРОЖДЕНИЕ КРИМИНАЛЬНОГО ТЕЧЕНИЯ В БОЛЬШЕВИЗМЕ («ЭКСЫ»)
Чтобы лучше понять дальнейшее развитие большевизма – от триумфа ленинского ЦК в Октябрьской революции и до его гибели после смерти Ленина, – чтобы документально проследить генеалогию будущего сталинского большевизма, – надо остановиться на истории зарождения криминального течения в большевистской партии – на истории кавказских «экспроприаторов», которых на партийном языке называли сокращенно «эксами». Здесь впервые в истории политической мысли и политических движений мы присутствуем при рождении политико-уголовного «гибрида», когда для осуществления политической цели программы (захват власти) проповедуются и применяются чисто уголовные методы (убийства, грабежи, поджоги, фальшивомонетничество). Вот этот гибрид и родился в революции 1905 года в качестве «боевых дружин» рабочей самообороны. Однако Ленин решил сохранить их и после поражения революции для двух целей: 1) добывать для партии деньги путем «экспроприации экспроприаторов» и 2) убивать шпионов, «черносотенцев» и «начальствующих лиц полиции, армии и флота».
Формулу Маркса, что во время пролетарской революции происходит лишь «экспроприация экспроприаторов», Ленин перевел на понятный русский язык – «грабь награбленное» (через год после установления большевистской власти Ленин суть большевизма как раз и свел к этому. Ленин сказал:
«Прав был старый большевик, объяснивший казаку, в чем заключается большевизм. На вопрос казака: «а правда ли, что вы, большевики, грабите?», – старик ответил: 2Да, мы грабим награбленное»»), (Ленин, Собр. соч., т. XXII, стр. 251).
Оправдывает ли цель любые средства, допустимо ли в борьбе против самодержавия применение метода политического бандитизма, чтобы «грабить награбленное» в пользу партии и убивать противников для развязывания новой революции? На эти вопросы обе фракции РСДРП отвечали по-разному.
Мартов и меньшевики отвергали всякие уголовные и аморальные средства в борьбе с врагом, не отрицая в принципе организованное насилие от имени партии и рабочего класса, если страна находится в полосе революции.
Напротив, Ленин и некоторые из большевиков считали уже одну постановку вопроса о средствах моральных и аморальных, о методах и формах, допустимых и недопустимых в политике не только «оппортунистической», но и преступной. Ленин впоследствии обобщил свой взгляд на этот счет в следующих словах:
«Революционный класс для осуществления своей задачи должен уметь овладеть всеми, без малейшего исключения формами и сторонами общественной деятельности… Всякий согласится, что неразумно или даже преступно будет поведение той армии, которая не готовится овладеть всеми видами оружия, всеми средствами и приемами борьбы… К политике это еще более относится, чем к военному делу» (Ленин, Собр. соч., т. XXV, стр. 232, 3-е изд.).
Вопрос о «боевых дружинах», о «партизанской войне» (то есть об «эксах») обсуждался на двух совместных съездах большевиков и меньшевиков. Разбор позиции сторон на этих съездах по данному вопросу проливает свет не только на дальнейшую эволюцию уголовного крыла в самой большевистской партии, но и на глубокую пропасть, которая образовалась между большевизмом и меньшевизмом как раз в области «моральной философии» самой революции. По существу обе фракции исходили из диаметрально противоположных этических принципов в политической борьбе. Ничто так ярко и в то же время так документально не характеризует две этики двух фракций РСДРП, как сравнение двух проектов резолюций большевиков и меньшевиков «О партизанских выступлениях» на IV съезде, решение самого съезда по данному вопросу против Ленина, а также борьба Ленина с неугодным ему решением в его органе «Пролетарий».
Ленин представил съезду проект, который, исходя из того, что революция в России продолжается в виде «партизанских нападений на неприятеля», предлагал: во-первых, «партия должна признать партизанские боевые выступления дружин, входящих в нее и примыкающих к ней, принципиально допустимыми»; во-вторых, «допустимы также боевые выступления для захвата денежных средств» («Четвертый (объединительный) съезд РСДРП. Протоколы», 1959, стр. 481, 482).
Меньшевики внесли проект резолюции, в котором говорилось:
«Принимая во внимание, что деклассированные слои общества, уголовные преступники и подонки городского населения всегда пользовались революционными волнениями для своих антисоциальных целей и революционному народу приходилось принимать суровые меры против вакханалии воровства и разбоя; наконец, что важнейшая сила революции заключается в е.е морально-политическом влиянии на революционные массы, на общество и на всю армию, что дезорганизуя государственную власть, она ставит целью не общественную анархию, а организацию общественных сил, – съезд постановляет:
а) бороться против выступлений отдельных лиц или групп с целью захвата денег под именем или девизом с.-д. партии;
б) избегать нарушения личной безопасности или частной собственности мирных граждан;
в) разрушение и порчу казенных зданий, железных дорог и других сооружений, казенных и частных, производить только в тех случаях, когда с этим сопряжена непосредственная боевая цель;
г) капиталы Государственного банка, казначейства и других правительственных учреждений не захватывать, кроме как в случае образования органов революционной власти и по их указанию; при этом конфискация народных денег, собранных в казенных учреждениях, должна происходить гласно и при полной отчетности. Оружие и боевые снаряды, принадлежащие правительству, захватывать при всех представляющихся возможностях» (там же, стр. 528).
Сначала оба проекта обсуждались на комиссии съезда. К немалому огорчению Ленина, большинство большевистской фракции на комиссии отвергло резолюцию Ленина «о партизанских выступлениях» и присоединилось к проекту меньшевиков. Об этом докладывал съезду меньшевик Н. Череванин:
«Представляя съезду проект резолюции по поводу «партизанских действий», я должен заявить, что работа комиссии по этому вопросу весьма упростилась, так как товарищи из большинства (то есть из большевистской фракции. – А. А.) пришли к соглашению с нами» (там же, стр. 401).
Тяжесть поражения Ленина в его собственной фракции выявилась при голосовании. На съезде присутствовало 62 меньшевистских и 46 большевистских делегатов. Первая важнейшая часть меньшевистской резолюции до пункта «г» была принята 68 голосами против четырех большевиков, в том числе и Ленина, 20 человек воздержалось при голосовании (там же, стр. 462).
Разумеется, Ленин и не думал подчиниться этому решению верховного органа партии, несмотря на то, что в данном вопросе его дезавуировала его собственная фракция. Через пять месяцев после съезда Ленин писал в «Пролетарии»:
«Когда я вижу социал-демократов, горделиво и самодовольно заявляющих: мы не анархисты, не воры, не грабители, мы выше этого, мы отвергаем партизанскую войну, тогда я спрашиваю себя: понимают ли эти люди, что они говорят?..» (Ленин, Собр. соч., т. X, стр. 86).
Ленин определенно этого не «понимал». Он добавлял:
«Говорят: партизанская война приближает сознательный пролетариат к опустившимся пропойцам, босякам. Это верно. Но отсюда следует только то, что никогда партия пролетариата не может считать партизанской войны единственным или даже главным средством борьбы» (там же, стр. 86).
Кончая статью, Ленин как бы нечаянно обмолвился, что спор тут идет, собственно, о возникновении нового направления в его же собственной фракции, хотя факт такого направления он, отрицает. Вот слова Ленина:
«Мы далеки от мысли видеть в конкретной оценке тех или иных партизанских выступлений вопрос направления в социал-демократии» (там же, стр. 88, выделено Лениным. – А. А.).
В том-то и суть спора, что под духовным водительством Ленина в самой фракции большевиков начало зарождаться новое политико-уголовное направление, над которым он скоро потеряет всякий контроль, находясь за границей.
Когда 15 августа 1906 года, по решению Польской Партии Социалистов, в ряде городов Польши (в Варшаве, Лодзи, Радоме и Плоцке) была совершена серия террористических актов и убиты десятки городовых и русских солдат, что вызвало протест ЦК РСДРП против действий польских социалистов, Ленин выступил по этому вопросу со специальной статьей «К событиям дня». В ней Ленин писал:
«Безусловно ошибается и глубоко ошибается ЦК нашей партии, заявляя: «само собой разумеется, что так называемые «партизанские» боевые выступления, по-прежнему отвергаются партией». Это неверно… Мы советуем всем многочисленным боевым группам нашей партии прекратить свою бездеятельность и предпринять ряд партизанских действий на точном основании решений съезда… с наименьшим «нарушением личной безопасности» мирных граждан и с наибольшим нарушением личной безопасности шпионов, активных черносотенцев, начальствующих лиц полиции, войска, флота и так далее, и тому подобное» (Ленин, Собр. соч., т. X, 3-е изд., стр. 45-47, последние слова выделены Лениным. – А. А.).
Между прочим, эти слова Ленина решительно опровергают содержащуюся во всех учебниках легенду, что Ленин и большевизм в отличие от народников и эсеров якобы выступали против индивидуального террора. Депутат Второй Государственной Думы от большевиков, в то время близкий соратник Ленина – Григорий Алексинский – сообщает историю возникновения «экспроприаторов»:
«В период времени 1906-1910 годов большевистская фракция управлялась малым комитетом, существование которого было скрыто не только от глаз полиции, но также и от членов партии. Этот малый комитет, в который входили Ленин, Красин и еще одно лицо, которое держится теперь в стороне от политики (написано в 1921 г., третьим лицом был А. Богданов. – А. А.), особенно занимался финансами партии. В постоянных поисках денежных ресурсов комитет избрал простое средство пополнения кассы. Это средство то самое, которое много позже употреблял Бонно… но Бонно оперировал лично, тогда как большевистская «троица» ограничивалась общим руководством… Грабили почтовые отделения, вокзальные кассы, поезда, устраивая предварительно крушения (Le Matin, 9 Septembre, 1921).
На пятом съезде партии (апрель-май 1907 г.), где фракция большевиков имела большинство делегатов, вновь обсуждался вопрос об «эксах». Докладчик ЦК Мартов доложил съезду:
«Так называемый партизанский террор и экспроприации разлились широкой рекой… Усиливая репрессии правительства, терроризируя буржуазное население и тем толкая его в сторону реакции, террор и экспроприации в то же время дезорганизовывали революционные элементы пролетариата и примыкающей к нему молодежи, внося зачастую крайнюю деморализацию в их ряды…»
(«Лондонский съезд РСДРП. Полный текст протоколов», 1909, стр. 71).
После революции большевистский историк Ем. Ярославский авторитетно засвидетельствовал по этому поводу:
«Отношение к экспроприациям в партии было различное. В то время, как большевики признавали частичную экспроприацию, меньшевики лицемерно заявляли, что они против экспроприации… Была опасность, что экспроприации могут выродиться и иногда вырождались в анархистские выступления и даже бандитизм, когда группа эксов тратила добытые экспроприацией средства на свои личные нужды…» (Ем. Ярославский, «Очерки по-истории ВКП (б)», Москва, 1938, стр. 194). По этим причинам пробольшевистский съезд, который принял все резолюции в духе Ленина, одну резолюцию принял и против Ленина: «о партизанских выступлениях». По данному вопросу съезд решил:
«В настоящий момент сравнительного затишья партизанские выступления неизбежно вырождаются в чисто анархистские приемы борьбы… Боевые дружины, существующие при партийных комитетах… неизбежно превращаются в замкнутые заговорщические кружки, деморализуясь, вносят дезорганизацию в ряды партии, – принимая все это во внимание, съезд признает… партизанские выступления нежелательны и съезд рекомендует идейную борьбу с ними» («КПСС в рез.», 1953, стр. 162). Разумеется, Ленин не посчитался и с этим решением своего собственного большевистского большинства V съезда. Сейчас же после съезда он приступил к подготовке новой «экспроприации», наиболее знаменитой из всех большевистских «экспроприации» до революции. Проведение данной «экспроприации» Ленин поручил неизвестному делегату V съезда, но весьма известному в Тифлисе «боевику» и «экспроприатору» – Коба-Сосо Джугашвили, который в результате выполнения этого ленинского задания, собственно, и стал Сталиным.
Прежде чем приступить к изложению событий, связанных с выполнением задания Ленина, расскажем в изложении самого Сталина о его первом знакомстве с Лениным и о том впечатлении, которое произвел Ленин на Сталина. В речи о Ленине на вечере кремлевских курсантов через неделю после смерти Ленина Сталин сообщил, что его первая заочная встреча с Лениным произошла в 1903 году. Эта дата была избрана не случайно. В РСДРП было известно, что после раскола партии на меньшевиков и большевиков в 1903 году Сталин до конца 1904 года примыкал к грузинским меньшевикам. Если вы заглянете в его «Сочинения» (т. 1), то вы не найдете не только за 1903 год, но и за 1904 и 1905 годы ни одной статьи или документа, подписанного каким-нибудь псевдонимом Сталина, из которого была бы видна позиция Сталина по вопросу о расколе. Там приведены два «Письма из Кутаиси», помеченные сентябрем и октябрем 1904 года, в которых Сталин защищает Ленина против Мартова – и то через год! Но достоверность и этих писем приходится брать под сомнение, ибо, во-первых, к этим письмам сделано примечание: «публикуются впервые», во-вторых, они пущены в «научный оборот» таким известным «ученым», как Берия в его «К истории большевистских организаций в Закавказье». Советский журнал «Вопросы истории» так охарактеризовал «труд» Берия: «Культ Сталина вел к прямому извращению исторической правды», работа Берия была «построена на натяжках и прямых фальсификациях» («Вопросы истории», № 3, 1956, стр. 4).
Тем не менее, надо считать вероятным, что после осторожного оглядывания вокруг и терпеливого изучения ситуации в партии в течение целого года Сталин открыл в Ленине самого себя и присоединился к нему к концу 1905 и началу 1906 года. Если не говорить о сомнительных «документах» Берия, приписываемых Сталину, то первая статья в грузинской социал-демократической газете на грузинском языке, приписываемая Сталину, появилась 8 марта 1906 года. В ней Сталин защищает ленинскую тактику бойкота Думы против меньшевиков.
Теперь вернемся к впечатлению, которое произвел на Сталина Ленин. Сталин говорил на упомянутом вечере:
«Впервые я познакомился с Лениным в 1903 году… в порядке переписки… Знакомство с революционной деятельностью Ленина привело меня к убеждению, что мы имеем в лице Ленина человека необыкновенного… Когда я сравнивал его с остальными руководителями нашей партии, мне все время казалось, что соратники Ленина – Плеханов, Аксельрод, Мартов – стоят ниже целой головой, что Ленин в сравнении с ними не просто руководитель, а руководитель высшего типа, горный орёл, не знающий страха» (Демьян Бедный писал, что Сталин, как житель Кавказа, сравнивал Ленина с «горным орлом», но житель севера, вероятно, сравнил бы Ленина с «северным сиянием»).
Дальше Сталин говорит, что об этом своем впечатлении о Ленине он написал одному эмигранту, а последний показал письмо Ленину. Вот тогда Ленин написал Сталину письмо программного характера, в котором «каждая фраза не говорит, а стреляет». Сталин сообщает, что по привычке старого подпольщика он письмо Ленина «предал сожжению» (но до педантичности аккуратный в письменных делах Ленин тоже не сохранил копии столь важного письма).
Первая личная встреча Сталина с Лениным произошла в декабре 1905 года на конференции в Таммерфорсе. Второй и третий раз Сталин видел и слушал Ленина на IV и V съезде партии, где Сталин присутствовал как делегат с совещательным голосом от Тифлиса. На V съезде Сталин присутствует под кличкой «Иванович», но на Кавказе он известен под кличкой «Коба». (Сталин взял эту кличку из повести «Отцеубийство» грузинского классика князя Казбеги, главный герой которой – Коба – воплощает в себе не только бесстрашный личный героизм, но и беспримерную верность идеалам гуманизма и дружбы!)
Однако самая важная встреча, которая, в конечном счете, привела Сталина на верхний этаж партии, произошла у Сталина с Лениным в 1907 году в Берлине. Об этой встрече пишет коммунистический биограф Сталина Анри Барбюс в своей книге «Сталин». После беседы с Лениным Сталин уехал в Тифлис, но в том же году еще раз приезжал в Берлин, чтобы вновь встретиться с Лениным. Сам Сталин упомянул однажды в интервью с немецким писателем Людвигом, что он бывал в Берлине, однако в официальной биографии Сталина никогда не разрешалось писать о столь важнейшем факте его двух встреч с Лениным в Берлине, хотя сообщения об этих встречах Барбюс приводит со слов грузинских старых большевиков и с ведома Сталина. В чем же тогда дело? Если свидание Сталина с Лениным в Берлине накануне или сейчас же после V съезда (съезд закрылся 19 мая 1907 г.) можно считать фактом достоверным, то содержание беседы между ними навсегда осталось секретным. Это можно объяснить только тем, что предметом беседы был как раз вопрос об организации «экспроприации», которую запретил V съезд. Хорошо информированный Троцкий писал:
«Если Ленин совершил специальное путешествие в немецкую столицу для такой встречи, то во всяком случае не ради теоретических «бесед». Встреча могла состояться либо до или еще более вероятно сейчас же после съезда партии, и почти несомненно, что она была посвящена предстоящей экспроприации, добыче денег и т. д.».
Почему же встреча произошла не в Лондоне, а в Берлине? – спрашивает Троцкий. Отвечая на этот вопрос, Троцкий говорит, что весьма вероятно, что Ленин не хотел встречаться с «Ивановичем» на глазах царских и других шпионов, присутствовавших на съезде в Лондоне, к тому же, возможно, что на встрече присутствовало и третье лицо, не имевшее никакого отношения к съезду партии (L. Trotsky, Stalin, p. 108). Троцкий не называет его имени. Но мы знаем, что это «третье лицо» – Камо – через месяц прославится на весь мир как возглавитель самого дерзкого в истории царской России бандитского налета.
Встреча между Лениным, Коба и Камо произошла, по всей вероятности, после 19 мая. Через месяц – 26 июня 1907 г. – произошла и знаменитая тифлисская «экспроприация».
Прежде всего, кто такой Камо? Камо – грузинский армянин, его настоящая фамилия Тер-Петросян. Он, как и Сталин, родился в г. Гори, почти его ровесник (Камо моложе Сталина только на два года). В его официальной биографии, которая вышла в БСЭ в 1937 году, сказано:
«Камо – большевик, активнейший кавказский боевик. Герой партизанских выступлений. Камо – ученик Сталина… Камо организовал ряд крупных экспроприации… В 1907 г. принял участие в известной экспроприации в Тифлисе на Эриванской площади. В связи с этой экспроприацией был арестован 22. 11. 1907 г. в Берлине…» (БСЭ, т. 31, 1-е изд., 1937, стр. 133).
Однако во втором издании БСЭ, которое было подготовлено к изданию еще при жизни Сталина и вышло в 1953 году, в биографии Камо нет ни одного слова об «экспроприациях», в том числе и о такой знаменитой, как тифлисская, хотя самой биографии Камо уделено в два раза больше места, чем в первом издании. В новой биографии, как и в старой, указано, что учитель Камо – Сталин: Камо «в 1901 г. познакомился со Сталиным и под его руководством начал нелегальную партийную работу…» (БСЭ, т. 19, 2-е изд., 1953 г., стр. 543). Далее говорится, что в марте 1906 года Камо приезжал в Петербург, где лично познакомился с Лениным, доставлял из Петербурга оружие на Кавказ, организовал в Тифлисе мастерскую по производству бомб, «занялся формированием, вооружением боевых групп и дружин, участвовал в вооруженных столкновениях с царскими войсками, полицией и черносотенцами… В ноябре 1907 года был арестован в Берлине, в конце 1909 года выдан царским властям» (там же, стр. 543-544).
За что арестован, за что выдан? Об этом во второй биографии Камо нет ни слова. Почему это так, мы увидим дальше, но сейчас важно запомнить две вещи из первой биографии Камо: во-первых, Камо – непосредственный «ученик Сталина», во-вторых, главная революционная профессия Камо, которой его учил Сталин начиная с 1905 года – это «экспроприации».
Наиболее опасной экспроприацией из всех «эксов» 1906 года было ограбление в Чиатури группой Коба-Камо почтового поезда в ноябре 1906 года; из награбленных 21 тыс. рублей, «эксы» направили большевистскому центру только 15 тыс. рублей (Суварин, там же, стр. 100). Значительные деньги к Ленину пошли и от других «экспроприации» – на корабле «Николай I» и в Бакинском порту.
Разрабатывая доктрину о «партизанской войне», о «боевых дружинах» и об «экспроприациях», Ленин недаром обратил свои взоры именно на Кавказ, а из среди своих кавказских учеников особо выделил для этой цели двух «боевиков» – Коба и Камо. На это были исторические и персональные причины. На одну из исторических причин указывал еще Троцкий:
«На Кавказе, с его романтической традицией грабежей и кровавой междоусобицей, которая все еще живуча и сейчас, партизанская война находила любое число бесстрашных практиков. Более тысячи террористических актов всех видов было совершено в Закавказье только за время первой русской революции 1905-1907 гг.» (L. Trotsky, Stalin, p. 96).
Персональные причины были не менее важные. Из всех кавказских большевиков Коба и Камо не только беспрекословно поддержали доктрину Ленина об «эксах», но и сама эта доктрина родилась в голове Ленина как результат практического опыта по проведению «ряда экспроприации» на Кавказе «боевой дружиной» Камо под непосредственным руководством Коба, как его учителя, о чем так подчеркнуто сказано в БСЭ. Тифлисская «экспроприация» 1907 года и явилась прямым результатом берлинской встречи.
Автор классической биографии Сталина – Борис Константинович Суварин – так оценил значение Тифлисской «экспроприации» в карьере Коба:
«Тифлисский «экс», самый грандиозный из всех, был своего рода шедевром, затмившим все предыдущие акции по своей драматичности и абсолютному успеху. Он явился подтверждением принципиального права Сталина подбирать руководителей дела. Малоизвестный провинциальный боевик, действующий под руководством мистического «триумвирата» (Ленин-Богданов-Красин. – А.А.), «профессиональный революционер» par excellence, неспособный продвинуться в иерархии партии интеллектуальной силой ума, но готовый служить ее делу, играя постоянно возрастающую роль, Коба нашел обстоятельства, при которых он покажет свой стальной характер» (В. С. Souvarine, Stalin, p. 94).
Он его и показал, что мы увидим дальше. Ученик Сталина – Камо (Тер-Петросян, слабо знавший русский язык, слово «кому» произносил всегда как «камо», отсюда Сталин дал ему прозвище «Камо», которое и закрепилось за ним навсегда) являл органическую смесь социального бунтаря, выдающегося авантюриста и героического бандита с уму непостижимой силой воли. Все эти качества Камо сказались как раз в тифлисской «экспроприации». Вкратце ее история следующая.
Вернувшись в Тифлис после свидания с Лениным в Берлине, Коба создал из наиболее смелых «экспроприаторов» нечто вроде свободной банды числом, по показаниям свидетелей, около пятидесяти человек. Цель банды – вооруженное нападение и «экспроприации» денег Государственного банка в Тифлисе во время их перевозки. Руководителем банды Коба назначил Камо, переодев его в форму бравого офицера, ему была придана «разведка», в которой участвовали и две грузинки-большевички. Банда была разбита на мелкие группы и «расквартирована» вокруг Эриванской площади, на которой было намечено нападение. Явился ли сам Коба на площадь, чтобы лично руководить «операцией»? Троцкий пишет, что «в партийных кругах личное участие Коба в тифлисской экспроприации считалось бесспорным» (L. Trotsky, цит. пр., стр. 106). Троцкий добавляет, что и он был этого мнения до 1932 года, но что дополнительное изучение вопроса убеждает его, что лично сам Сталин не участвовал в «экспроприации», а только был «советником» Камо. Аргументация? Ссылки на ряд советских книг, в которых нет никаких ссылок на личное участие Сталина плюс молчание самого Сталина. Но само «убеждение» Троцкого не убедительно. Об участии Сталина в тифлисской «экспроприации» никогда не писали в СССР только потому, что сам Сталин это запретил. Став во главе великого государства, Сталин не хотел выглядеть «кавказским бандитом», хотя бы и героическим (бывший американский посол в Москве Буллит: «Рузвельт думал, что в Кремле сидит джентльмен, но там сидел бывший кавказский бандит»). Есть у Троцкого тут и некая личная «корысть» – он не хочет признать в Сталине героя, хотя бы и уголовного. Он для него всего лишь «кинто», а не Аль-Капоне. Более объективный Суварин констатирует, что в доктрине Ленина об «эксах» «Сталин нашел применение своему дару» (В. С. Souvarine, там же, стр. 88), что, конечно, включает и личное мужество.
Вернемся к тифлисской «экспроприации». Она произошла около 11 часов дня 26 июня 1907 г., когда Эриванская площадь была полна людей. В это время на площадь въехали два экипажа, которые везли большую сумму денег Государственного банка, в сопровождении эскорта казаков. Немного ранее на площади были замечены два фаэтона – в одном сидели две женщины, в другом – мужчина в офицерской форме. Как только экипажи с деньгами показались на площади, лицо в офицерской форме подало команду – как из-под земли выросла банда около полусотни людей и на экипажи и на казачий эскорт посыпались бомбы огромной взрывной силы, в том числе из той подводы, на которой сидели женщины. Бомб было брошено около десяти штук. Результат: три человека было убито, более 50 человек ранено. Бандиты, захватив, по одним сведениям 340 тысяч, по другим – 250 тысяч рублей, исчезли с такой же молниеносной быстротой, с какой и появились.
Описывая эти подробности грабежа, газета «Новое время» свою корреспонденцию «Герои бомб и револьверов» кончила восклицанием: «Только дьявол знает, как этот грабеж неслыханной дерзости был совершен».
Тотальная мобилизация всех войск, полицейских сил, агентурной сети, повальные обыски, закрытие границ, сотни арестов, – но ни одного бандита не поймали ни в тот день, ни после него, ни одной копейки денег тоже не нашли.
Куда же бандиты делись, где же деньги очутились? Бандиты вернулись к «мирной» работе, которую они так великолепно сочетали со своей основной профессией (ленинское «сочетание легальной работы с нелегальной»), а деньги очутились под диваном бюро директора Тифлисской обсерватории, где Коба-Coco Джугашвили тоже занимался «мирным трудом» в качестве счетчика-наблюдателя. Через непродолжительное время деньги очутились в руках Ленина.
Вот этой «экспроприацией» и руководил Коба. Его обвиняли также, что он принял косвенное участие в убийстве тифлисского губернатора генерала Грязнова, князя Чавчавадзе, даже одного своего сотоварища в бакинской тюрьме, о чем еще будет речь впереди. Вот после этой тифлисской «экспроприации» оба – и Коба, и Камо – сумели пробраться за границу, где встретились с Лениным, надо полагать, для доклада о проведенной операции. Тем временем, поставленные в известность русским правительством заграничные органы уголовной полиции начали аресты среди большевиков-эмигрантов, когда те пытались обменивать награбленные рубли на иностранную валюту. Такие аресты были проведены в Париже, Мюнхене, Стокгольме и Женеве. Среди арестованных были будущие наркомы Литвинов и Семашко. Только после этих арестов партия, в том числе и ее большевистская фракция, узнала, что вооруженный тифлисский грабеж – дело рук учеников Ленина – Коба и Камо. Поскольку каждая попытка обменять рубли на валюту кончалась арестами, ЦК постановил сжечь оставшуюся сумму денег.
По требованию меньшевиков, ЦК, в котором после У съезда преобладали большевики, вынужден был обсудить вопрос и о самой тифлисской «экспроприации». Создается комиссия во главе с будущим наркомом иностранных дел Чичериным (тогда меньшевик), которая должна была произвести подробное расследование. Комиссия Чичерина очень скоро установила, что ученики Ленина не только организовали кровопролитное ограбление в Тифлисе, но что Камо подготовляет взрыв известного банка Мендельсона в Берлине, чтобы экспроприировать для Ленина на этот раз иностранную валюту. Комиссия Чичерина установила также, что большевики дали указания своим агентам приобрести специальную бумагу для производства фальшивых банкнотов. Некоторое количество такой бумаги уже было направлено через экспедицию германской социал-демократической газеты «Форвертс» (о чем, конечно, руководство газеты ничего не знало) в Куоккала (Финляндия), где жили тогда нелегально Ленин и Зиновьев.
Курьер вручил бумагу председателю «Технического бюро ЦК» Красину (члену «триумвирата»), которого он узнал по фотографии, предъявленной ему.
Ленин, пользуясь своим большинством в ЦК, сумел положить конец этим разоблачениям, предложив Центральному Комитету передать дело на доследование «Бюро иностранных сношений». (Троцкий потребовал, чтобы всем этим делом занялся II Интернационал, но это предложение не было принято.) Кроме того, изучением и расследованием дела об «экспроприации» в Тифлисе занялся и Кавказский союзный комитет РСДРП. Установив, что «экспроприацию» провели, в нарушение решений IV и V съездов, Коба и Камо, Кавказский комитет постановил исключить их из партии, как и всех остальных ее участников – социал-демократов. Имена не были названы публично, чтобы не выдать их полиции (В. С. Souvarine, там же, стр. 99-100).
Уже в Советской России в своей «Рабочей газете» от 18 марта 1918 года Мартов напомнил Ленину, что в состав его правительства входит «некий гражданин Сталин», хорошо известный из-за своего участия во всяких сомнительных предприятиях и исключенный из партии за тифлисскую «экспроприацию» (L. Trotsky, цит. пр., стр. 101). Скоро «Бюро иностранных отношений» ЦК «законсервировало» свое расследование, так как главный исполнитель тифлисской «экспроприации» Камо был арестован берлинской полицией по доносу видного большевика Житомирского, оказавшегося агентом русской полиции. Поскольку дело Камо могло привести не только к раскрытию всей кавказской сети «эксов», но иметь и катастрофические политические и уголовные последствия для всего большевистского руководства ЦК, Красин, через немецкого адвоката Камо, предложил Камо играть роль душевнобольного.
Камо эту роль так гениально сыграл, что превзошел действительно душевнобольных не только по симптомам самой болезни, но и по естественности ее проявления в поступках. Он топочет ногами, кричит, рыдает, бушует, рвёт на себе одежду, отказывается от пищи, бьёт надзирателей, бьется об стенку… Его сажают в ледяную камеру, но это не производит на него никакого впечатления. Его переводят в специальное отделение больницы, подвергают там в течение четырех месяцев самым различным испытаниям от тонких научных и до тяжких физических, но он не сдается. Он вновь отказывается от пищи, тогда его подвергают принудительному кормлению не по очень тонкому методу – во время такого кормления ему ломают несколько зубов. Он бушует дальше, рвет волосы, бьется об стенку, и вдруг гробовая тишина: удивленные надзиратели бросаются в камеру – его находят повесившимся, прямо в предсмертных судорогах его снимают с оконной решетки и приводят в себя. Новые «испытания», новые муки. Ему не дают жить, но не дают и умереть. Он пробует последний раз «перехитрить» и жизнь, и немецких «психоаналитиков»: заостренным куском кости он режет себе вену, и его находят без сознания в луже крови. Его опять приводят в себя. Он не сдается, но сдаются врачи. Тогда его переводят в дом для умалишенных, где испытания продолжаются дальше, но на этот раз уже при помощи исключительно физических пыток, которых действительно нормальный человек никогда не выдержит. Чтобы убедиться, что Камо не симулирует бесчувственность, ему под ногти закалывают иголки, выжигают тело каленым железом, – все это он переносит стоически, без всякой внешней реакции, словно он сам из железа.
Ученые авторитеты немецкой медицины засвидетельствовали, что Камо не симулирует, а безнадежный сумасшедший. Вот тогда, в конце 1909 года, немецкое правительство его выдало русскому правительству, которое направило его по месту преступления в тифлисскую тюрьму (в Метехский замок). Начались новые испытания, новые пытки, более жестокие и менее церемонные, чем у немецких педантов. Конечно, не такие жестокие методы, чтобы от них можно было умереть, но, как выражается Суварин, вполне достаточные, чтобы «сделать здорового человека сумасшедшим». Однако Камо не сдается и на этот раз. Тем не менее, его отдают под военный суд в Тифлисе. На заседаниях суда он сидит совершенно безучастно и спокойно кормит крошками хлеба птичку, которую он приручил в камере. Он убедил суд, что судить его также бессмысленно, как бессмысленно судить птичку, которую он кормит. Суд отменяется, и его переводят в больницу, в отделение душевнобольных для продолжения испытания.
В августе 1911 года при помощи члена группы «эксов» Коте Цинцадзе он подготовляет побег. Побег из Метехского замка считался делом абсолютно безнадежным. Камо решил доказать обратное. Он распилил свои кандалы и оконные решетки, спустился по на скорую руку сплетенной тонкой веревке в реку Кура, но веревка сорвалась и Камо упал на скалу с такой силой, что потерял сознание. Однако сказалась долголетняя «закалка» «сумасшедшего», он быстро пришел в себя, перехитрив погоню, бежал в Батум, а там пробрался на один из пароходов, залез в трюм и «зайцем» отплыл за границу. Через неделю-две он был гостем Ленина в Париже. Ленин его накормил, переодел, проинструктировал и направил на Балканы для выполнения нового задания – переправлять оттуда оружие на Кавказ для новых «экспроприации». Его арестовывают в Константинополе, но из-за поручительства грузинских монахов освобождают. Камо переезжает в Софию, но и там он «попался», был арестован, однако благодаря помощи известного болгарского революционера и друга Ленина Благоева ему удается бежать. При проведении очередной «операции» турки задерживают его вновь на небольшом судне, весь багаж которого состоял из бомб разных калибров. Но он опять выкрутился или откупился и переехал в Грецию. Когда касса партии начала пустовать, Ленин отозвал Камо с Балкан и отправил на Кавказ для организации новой «экспроприации». Камо благополучно прибывает в Тифлис, собирает старую банду на новое дело. В сентябре 1912 года Камо и его банда совершают новое смелое нападение на денежную почту на Коджарском шоссе. Почту сопровождал чуть ли не целый эскадрон казаков, завязался жаркий бой, в результате которого были убиты семь казаков, перебита почти вся банда, а ее главарь Камо, хотя и остался невредим, но вновь очутился в том же Метехском замке. Военный суд четырежды приговаривал его к смертной казни. Своему соседу по камере и соратнику К. Цинцадзе он пишет записку, что он абсолютно спокойно встретит смерть… «На моей могиле уже давно должна была вырасти трава в несколько аршинов. Смерти никому не миновать, но я попробую еще раз мое счастье. Старайтесь любыми средствами организовать побег. Быть может, нам удастся еще раз посмеяться над нашими врагами. Поступайте по собственному разумению. Я готов на всё». (В. С. Souvarine, там же, стр. 103). Побег не состоялся. Но, как замечает Суварин, начальство питало скрытую симпатию к Камо за его беспримерные по храбрости, дерзости и хитрости криминальные подвиги и поэтому умышленно затягивало оформление формальностей, связанных с казнью Камо. Оно ожидало всеобщей амнистии в связи с предстоящим через год трехсотлетием дома Романовых, чтобы подвести Камо под эту амнистию. Так и случилось. Камо был в следующем, 1913 году, амнистирован заменой смертной казни двадцатилетним заключением в каторжной тюрьме, откуда его освободила революция 1917 года.
Но где же был Коба во время последней «экспроприации»? Участвовал ли он в ее подготовлении? Бежавший из очередной ссылки Коба был на воле, совершал поездки между Петербургом и Тифлисом, держал тесную связь со своим учеником Камо. Трудно было бы поэтому допустить, что новая «экспроприация» произошла без его ведома. Правда, в партии все еще малоизвестный, но высоко оцененный Лениным за проведение тифлисской «экспроприации», Коба в январе 1912 года был кооптирован в члены ЦК, отозван с Кавказа и переброшен на работу в Петербург, где и началась его общерусская карьера вокруг созданной в мае 1912 года легальной газеты «Правда». Поэтому есть основание думать, что сентябрьская «экспроприация» 1912 года была проведена Камо без непосредственного руководства Коба, чем, вероятно, и объясняется её неуспех.
Вернемся к биографии Сталина после тифлисского грабежа. Исключенный из партии в Тифлисе, где преобладали меньшевики, Коба решил пробраться в Баку. Он быстро вошел в контакт с Бакинским комитетом партии, в котором большевики имели куда больше влияния, чем в Тифлисе. Коба приехал сюда не без претензии на руководящее положение в местном комитете, но «экс» и недоучившийся семинарист Коба застал здесь сильнейшего конкурента на лидерство – это бывший студент философского факультета Берлинского университета армянин Степан Шаумян. (Орджоникидзе: «Шаумян – тяжелая артиллерия теоретического марксизма».) Поэтому с первых же дней между Коба и Шаумяном разыгралась открытая борьба за руководство, в разгаре которой Шаумян был арестован. Люди, знающие характер Коба, заподозрили его в доносе на Шаумяна в полицию, чтобы убрать конкурента. Разговоры в партийных кругах об этом получили такое широкое распространение, что одна грузинская газета осмелилась открыто обвинить Коба в доносе (газета «Брозолис Кха»), а Бакинский комитет РСДРП даже завел дело на Коба. Когда в марте 1908 года арестовали и самого Коба, дело на него прекратили (В. С. Souvarine, там же, стр. НО). Имеются очень интересные воспоминания сокамерника Коба в Баиловской тюрьме в Баку Семена Верещака о пребывании Коба-Сталина в тюрьме. Они были напечатаны в газете Керенского «Дни» 22 и 24 января 1928 года в Париже.
Поскольку большевики объявляют «клеветой» все, что о них пишет эмиграция, можно было бы и не цитировать воспоминания Верещака, но дело в том, что сама большевистская газета «Правда» 20 декабря 1929 года напечатала статью о воспоминаниях Верещака, как о воспоминаниях правдивых. Статья «Правды» об этих воспоминаниях так и называется: «С подлинным верно». Правда, газета цитирует только те места из воспоминаний Верещака, которые ей очень импонируют, но игнорирует места, которые нам показались очень интересными. Приведем и те, и другие. Вот места, перепечатанные в «Правде»:
«Я был еще совсем молодым, когда в 1908 г. Бакинское жандармское управление посадило меня в Баиловскую тюрьму… Тюрьма, рассчитанная на 400 человек, содержала 1500 человек… Однажды в камере большевиков появился новичок. И когда я спросил, кто этот товарищ, мне таинственно сообщили: ‘Это – Коба…». Коба, под фамилией Coco Джугашвили, как член РСДРП (большевиков), был принят в коммуну… Среди руководителей собраний и кружков (в тюрьме. – А. А.) выделялся и Коба как марксист. В синей сатиновой косоворотке, с открытым воротом, без пояса и головного убора, с перекинутым через плечо башлыком, всегда с книжкой… В личных спорах и дебатах Коба участия не принимал и всегда вызывал каждого на «организованную дискуссию». Эти «организованные дискуссии» носили перманентный характер. Аграрный вопрос, тактика, философия чередовались почти ежедневно. Особенно аграрный вопрос вызывал жаркие споры, доходившие иногда до рукопашных схваток. Никогда не забуду одной «аграрной дискуссии» Коба, когда его сотоварищ Серго Орджоникидзе, защищая положение Коба (как мы уже видели, на IV съезде 1906 г. Коба был и оставался «разделистом» и выступал как против ленинской «национализации», так и против плехановской «муниципализации». – А. А.), в заключение схватил за физиономию содокладчика эсера Илью Карцевадзе, за что был жестоко эсерами избит… Марксизм был его стихией, в нем он был непобедим. Не было такой силы, которая бы выбила его из раз занятого положения. Под всякое явление он умел подвести соответствующую формулу Маркса. На непросвещенных в политике молодых партийцев такой человек производил сильное впечатление. Вообще же в Закавказье Коба слыл как второй Ленин. Отсюда его совершенно особенная ненависть к меньшевизму (вероятно, за позицию меньшевиков в отношении «эксов». – А. А.)… Он всегда активно поддерживал зачинщиков. Это делало его в глазах тюремной публики хорошим товарищем. Когда в 1909 г. на первый день Пасхи, 1-ая рота Сальянского полка пропускала через строй, избивая, весь политический корпус (тюрьмы), Коба шел, не сгибая головы, под ударами прикладов,, с книжкой в руках» (скоро в стихах советских поэтов эта книжка превратилась в «Капитал» Карла Маркса. – А. А.).
«Правде» так понравилось это место, что член ее редакции Демьян Бедный даже написал восторженную оду:
«Разве сталинское прохождение не сюжет для героической картины. Обращаюсь к писателям – Вы не имеете героических тем? Нате!!…. Но скромна большевистская братва… Строгий большевик о себе ни гу-гу, но не станем же мы шикать врагу за то, что сказал он правду случайно» («Правда», 20. 12. 1929 года, Д. Бедный «С подлинным верно», но статья написана 7 февраля 1928 года).
Однако даже в цитированных ею местах «Правда» делает серьезные пропуски, которые совершенно искажают портрет Коба, нарисованный Верещаком. Восстановим эти места в пересказе. Верещак сидел с Коба восемь месяцев, время вполне достаточное, чтобы изучить характер человека, который резко и точно проявляется как раз в тюремной обстановке. Все революционеры помнили, что когда в 1899 году Сталина исключили из Тифлисской духовной семинарии за участие в подпольном марксистском кружке, он потащил за собою и всех остальных членов кружка, сделав на них донос администрации семинарии. Верещак пишет, что когда возмущенные семинаристы начали стыдить Сталина за донос, Сталин оправдывал свое действие таким аргументом: потеряв право быть священниками, семинаристы сделаются «хорошими революционерами». В тюрьме существовал неписаный закон революционеров не общаться с уголовными преступниками, но Коба всегда можно было видеть в компании убийц, разбойников, шантажистов. На него производили впечатление только люди «дела», требующего ловкости. Его грубость в спорах и непрезентабельная личность делали его несимпатичным спорщиком. Его речам не доставало остроумия, они были сухие, но его механическая память была удивительна. Отсутствие принципов и природная хитрость делали его мастером тактики. Против врагов «все средства хороши», – говорил он. Бывало, что когда вся тюрьма начинала нервничать в ночь приведения в исполнение очередных смертных приговоров во дворе тюрьмы, Коба спокойно спал или изучал эсперанто, который, по его мнению, явится будущим языком Интернационала: Он никогда не протестовал против несправедливых порядков в тюрьме, не подстрекал к бунту, но поддерживал подстрекателей. Почему Коба так долго оставался неизвестным в партии, объясняется его способкостью «секретно подстрекая других, самому оставаться в стороне». Эту свою способность Коба успел продемонстрировать и в тюрьме. Верещак приводит некоторые примеры. Однажды одного молодого грузина избили до полусмерти по обвинению, что он «агент-провокатор». Никто ничего не знал ни о нём, ни о причинах обвинения против него. Потом выяснилось, что «дело» это было сфабриковано Коба. Другой раз большевик Митка Г. убил молодого рабочего по обвинению в шпионаже. Долгое время это дело оставалось не выясненным. Во всех революционных партиях существовало правило, в силу которого шпионы могут быть убиты только по решению группы или суда чести, а не по приказу одного человека. Впоследствии Митка признался в своей ошибке – он убил этого рабочего по подстрекательству Коба. Верещак сообщает, что во многих делах на воле – в известных грабежах государственных денег («экспроприациях»), в фабрикации фальшивых денег – всегда чувствовалась рука Коба, а теперь он сидел в тюрьме вместе с этими грабителями («эксами») и фальшивомонетчиками, но следственным органам никак не удавалось найти нити к нему. И это не удивительно: Коба был не только искусным конспиратором, но сама его осторожность была «активной» осторожностью. Это явствует из замечания Верещака: руководя сам террором и «экспроприациями», Коба громко обвинял эсеров в том и другом!
Анализируя историю карьеры раннего Коба, Суварин находит, что в характере Сталина еще тогда преобладали следующие, ярко бросающиеся в глаза черты: 1. «воля к власти»; 2. узкий реализм; 3. вульгарный марксизм, воспринятый Сталиным как катехизис элементарных формул; 4. восточная ловкость в интриге; 5. недобросовестность; 6. отсутствие чувствительности в личных отношениях; 7. презрение к людям и к человеческой жизни (В. С. Souvarine, там же, стр. 115).
Тем не менее, Суварин, как и Троцкий, думает, что Сталин того периода «профессиональный революционер», тогда как он был с самого начала своего появления на кавказской арене человеком, в котором «профессиональный революционер» органически уживался с профессиональным бандитом-«эксом» и бесчувственным убийцей-террористом. Как таковой Сталин был основоположником уголовного течения в самом большевизме.
Хотя духовным отцом «эксов» надо считать Ленина, как мы это уже видели, но он предоставлял «эксам»-партизанам широкую «автономию». Он писал в уже цитированной нами статье «Партизанская война»:
«Мы не имеем ни малейших претензий на то, чтобы навязывать практикам какую-нибудь сочиненную форму борьбы или даже на то, чтобы решать из кабинета о роли тех или иных форм партизанской войны» (Ленин, Собр. соч., т. X, стр. 88).
Ленину были важны не «формы борьбы», а деньги, которые Коба и Камо доставляли ему для дела революции, совершенно так же Ленин поступит в будущем, когда к нему потекут уже миллионы денег для той же цели без всяких грабежей: немецкие деньги. Однако перед немцами Ленин ни в чем не обязывался, кроме того, чем он занимался и без них – организацией революции в России, но Коба и Камо он был обязан содержанием своего штаба и своих изданий в самые тяжелые годы в жизни партии – 1905-1912 гг.
Ленин нес полную политическую и моральную ответственность за кавказские «эксы», о чем он публично заявлял. Он нес личную ответственность за все действия – уголовные и террористические – Коба и Камо тем, что благословляя их на «подвиги», предоставлял им «автономию». Но самая большая ответственность Ленина перед историей и перед его собственной партией заключается не столько в том, что он добывал деньги через бандитов, сколько в том, что самого верховного «экса» он ввел именно за эти вооруженные грабежи в состав законодательного органа партии – в ЦК. Провокатор Малиновский, который сидел рядом со Сталиным в ЦК 1912 г., отправил в вольную ссылку только какой-нибудь десяток большевиков, а «экс» Сталин убил впоследствии всю партию Ленина и методами «эксов» превратил советскую Россию в страну перманентной инквизиции. Семена перерождения ленинского политического большевизма в сталинский уголовный большевизм после смерти Ленина посеял сам Ленин именно в годы «экспроприации».
После ареста Камо и перевода Коба на «акции» в Петербург кавказские «экспроприации» прекратились. Ленин начал изыскивать другие «формы» для добывания денег. (В двадцатых годах один из старых большевиков рассказывал в печати такой случай: некий член большевистской партии жил с очень богатой московской купчихой и эта купчиха регулярно вносила в кассу партии значительные суммы пожертвования, но «жених» по какому-то пустяковому случаю поссорился с купчихой, ушел от нее и пожертвования прекратились. Когда Ленин предложил ему вернуться к купчихе, «жених» заупрямился, ссылаясь на моральные соображения и спрашивая Ленина, согласился бы он сам добывать партии деньги таким способом? Но невозмутимый Ленин отвечал:
«Я лично определенно не мог бы, но ты ведь можешь, так будь любезен, вернись к ней». Этот рассказ я привожу на память, не имея под рукой журнала, кажется, «Красный архив», в котором он печатался, но за смысл рассказа старого большевика я ручаюсь.)
Начала помогать большевикам даже либеральная русская буржуазия, начиная от известного фабриканта Морозова и до малоизвестных фабрикатов В. А. Тихомирнова (субсидировал издание «Правды») и Н. П. Шмидта (последний завещал партии большевиков около 280 тысяч рублей, которые большевики и получили через его сестер –см. Ем. Ярославский, цит. пр., стр. 195). Много отчислений в кассу партии от своего гонорара делал и писатель Максим Горький, он же совершил большое турне по Америке и всю собранную сумму денег отдал партии. Поскольку даже «профессиональные революционеры» в России получали от ЦК очень небольшое жалование (по данным Ярославского – 3, 5, 10, максимум 25-30 рублей в месяц), то главная часть средств партии шла на содержание ЦК и его печатных органов за границей и внутри страны.
После ареста и осуждения Камо Ленин потерял всякую связь с уцелевшими «эксами» на Кавказе, но Коба встретился до революции еще два раза с Лениным. Оба раза встречи происходили во время заседаний ЦК в Кракове в ноябре и декабре 1912 года. При последней встрече Коба, вероятно, сообщил Ленину, что он хочет менять профессию «экса» на «теоретика», правда, по очень узкому, но для будущей России очень важному вопросу – по «национальному вопросу».
Как бы там ни было, но Коба действительно отходит от каких бы то ни было акций, связанных с «экспроприациями» и даже отказывается от своей клички «Коба», под которой он сделал всю свою карьеру вплоть до членства в ЦК. У Сталина было много революционных кличек: «Давид», «Нижерадзе», «Чижиков», «Иванович», «Коба» и др. Много было у него и литературных псевдонимов, когда он писал по-грузински. Первый его псевдоним звучит почти символически» «Бесошвили» (по-русски – «Бесов»!). Наиболее частый псевдоним все-таки «Коба», потом «Като». С 1909 года, когда он начал писать и по-русски, он усиленно занят подыскиванием себе оригинального, но русского псевдонима. Уже одно перечисление его чередующихся псевдонимов показывает, как трудно было найти псевдоним, отвечающий его «воле к власти»: статьи его конца 1909 года подписаны – «К. Стефин». Статья его в газете «Звезда» 15 апреля 1912 года подписана: «К. Салин». Уже через три дня в той же газете он подписывается, как «К. Солин». Только 12 (25) января 1913 года в центральном органе «Социал-Демократ» впервые появляется новый и последний псевдоним под большой корреспонденцией «Выборы в Петербурге»: «К. Сталин» (см. Сталин, «Сочинения», т. 2).
Желание Кобы, еще не Сталина, стать теоретиком по национальному вопросу, видно, Ленин одобряет: он поручает ему написать соответствующую работу, даже дает ему в помощники Бухарина для подбора и перевода цитат из трудов по национальному вопросу австро-марксистов (Карла Реннера, Отто Бауэра). Сталин переезжает из Кракова в Вену и садится за свой первый серьезный литературный труд «Национальный вопрос и социал-демократия». Об этом в феврале 1913 года Ленин писал М. Горькому:
«У нас один чудесный грузин засел и пишет для «Просвещения» (большевистский легальный журнал в Петербурге. – А. А.) большую статью, собрав все австрийские и др. материалы» (Сталин, там же, стр. 403).
Когда редакция журнала хотела напечатать статью, как дискуссионную, Ленин возразил:
«Мы абсолютно против. Статья очень хороша… Мы не сдадим ни на йоту принципиальной позиции против бундовской сволочи» (там же, стр. 403).
Статья вышла в трех номерах «Просвещения» за подписью «К. Сталин». Коба стал Сталиным. Он доказал Ленину, что он не только «экс», но и «теоретик». Однако для Ленина он все-таки остался «эксом» «Коба». Когда по возвращении в Петербург в конце февраля 1913 года Сталин был арестован, Ленин писал: «У нас тяжкие аресты. Коба взят…» (там же).
В заключение укажем на дальнейшую судьбу ученика Сталина – Камо. Как указывалось, освобожденный Февральской революцией из харьковской каторжной тюрьмы, Камо участвует в Октябрьской революции и в гражданской войне. Рекомендуя его Реввоенсовету республики, Ленин писал, что он знает Камо лично «как человека совершенно исключительной преданности, отваги и энергии» («Ленинский сборник», XXXV, 1945, стр. 73). В другой записке Склянскому и Смилге Ленин писал, что он знает Камо, «как человека совершенно исключительной отваги, насчет взрывов и смелых налетов особенно» (Ленин, ПСС, т. 51, стр. 42).
Как сообщает комментатор Ленина, «Камо с группой боевиков, с оружием, боеприпасами и литературой осенью 1919 г. был конспиративно направлен из Москвы для подпольной работы на Кавказ» (Ленин, ПСС, т. 54, стр. 708).
Камо был направлен для организации взрывов в признанную Советской Россией независимую Грузию. Советский посол в Грузии – Сергей Киров – в докладе Ленину в декабре 1919 года, пренебрегая правилами конспирации и своим положением «посла», открыто писал, что Камо все еще не прибыл на место. Такое легкомыслие Кирова Ленина настолько возмутило («дипломатический скандал»!), что он дал распоряжение своему секретарю:
«Надо послать шифровку, чтобы нигде и никогда не смели употреблять кличку Камо, а заменили тотчас иной, новой. Город, где Камо, называть шифром. Ленин» (Ленин, ПСС, т. 54. стр. 421).
Тем временем, Камо прибыл в Тифлис и еще менее осторожно, чем Киров, начал «взрывать» Грузию. Его немедленно арестовали и в январе 1920 года выслали из Грузии. Камо переехал в Баку для продолжения той же работы против другой независимой кавказской республики – Азербайджана.
После оккупации Грузии Красной армией Камо начал служить в Тифлисе в наркомате финансов (ведь Камо был в своем роде «эксперт» по финансам). Камо продолжает иметь связь с Лениным и во время болезни Ленина. Он просился в его личную охрану во время предполагаемого лечения Ленина на Кавказе, на что Ленин давал согласие при условии, что и секретарь Заккрайкома партии С. Орджоникидзе согласен с этим (Ленин, там же, т. 54, стр. 230).
Но скоро Камо накликал на себя беду, сам того не подозревая. У кавказцев и героизм не считается героизмом, если он не на виду. К тому же, стареющие люди с прозаическим настоящим начинают жить воспоминаниями о романтическом прошлом. Финансовый «эксперт» из Тифлиса в каждом духане начал рассказывать, как он и дважды министр России, теперь всесильный «генсек» Коба убивали «черносотенцев», «экспроприировали экспроприаторов», какие при этом бывали героические схватки, и самое главное – как он и Коба награбленные деньги доставляли самому Ленину. Не просто рассказывал, но еще показывал документы, газетные корреспонденции, письма… Как сообщил первый биограф Камо Бибинейшвили (его Берия расстрелял), очень скоро в Тифлисе появился какой-то важный эмиссар, забрал у Камо весь его архив и отбыл обратно. Ни о своем архиве, ни об этом эмиссаре Камо больше ничего не слышал. Цитируя это место из Бибинейшвили, Троцкий спрашивает:
«Будет ли это поспешным выводом предположить, что Сталин через одного из своих агентов захватил у Камо известные доказательства, которые по тем или иным причинам находил тревожными» (L. Trotsky, цит. пр., стр. 109).
Да, ответим мы, это предположение вполне допустимо, но вывод Троцкого ошибочен: не потому Сталин конфисковал архив Камо, что из этого архива не видна личная «героическая роль» Коба в «эксах», а наоборот, потому что она в них слишком хорошо видна и документирована. Сталин опасался, что если архив Камо попадет в руки врагов, то весь мир узнает из него, что генеральным секретарем ЦК большевиков стал бывший профессиональный бандит.
Все биографы Сталина жалуются, что Сталин никогда не признавал, хотя и не отрицал, своего участия в «эксах». Эти жалобы безосновательны. Сталин признавал свое руководство всеми «экспроприациями» Камо тем, что объявлял его своим личным учеником, как мы это видели выше. Он только не рекламировал «эксов» как Камо, ибо Камо сидел в тифлисском духанчике и жил воспоминаниями, а Сталин сидел в Кремле и управлял уже не «эксами», а великим государством. Именно «государственный резон» требовал, чтобы Камо тоже замолчал. И он замолчал. В том же 1922 году, в котором у него конфисковали архив, Камо ехал на велосипеде по улице Тифлиса. Движение было небольшое, ведь люди еще ездили на повозках, а во всем Тифлисе в то время было только четыре или пять автомобилей. Но откуда ни возьмись один из этих автомобилей налетел на Камо и задавил его на смерть. «Будет ли это поспешным выводом», если предположить, что водителем этого автомобиля был агент Сталина?

Глава 6
БОЛЬШЕВИСТСКИЙ ЦК
В декабре 1911 года в Париже Ленин созывает совещание заграничных большевистских организаций, которое выносит два постановления: признать РОК как новый центр партии и ему в помощь создать Комитет заграничных организаций (КЗО). Объединенными усилиями заграничных центров большевиков и РОК была созвана VI (Пражская) Всероссийская партийная конференция 18 января 1912 года в присутствии представителей от 20 партийных организаций.
Все течения РСДРП, кроме «ликвидаторов» («Голос Социал-демократа»), были приглашены, но все они отказались признать конференцию и участвовать в ее работе. Отказалась участвовать в конференции и большевистская группа «Вперед». Не участвовали также и «националы». Отказались участвовать персонально приглашенные Горький и Плеханов, но два плехановца из России все-таки участвовали. Это дало повод считать, что формально осуществился «блок большевиков с меньшевиками-партийцами», который проповедовал Ленин.
Однако представители группы Плеханова на конференции (Зевин, Шварцман) с самого начала заявили, что они не признают за конференцией права решать вопросы от имени всей партии («История КПСС», т. 2, стр. 358-360).
Руководители РОК весьма скептически были настроены в отношении всех заграничных групп партии.
«Орджоникидзе говорил, что заграничные группы – нули» (там же, стр. 369). Но такая постановка вопроса прямо била и по Ленину. Его группа ведь тоже была заграничная. Особенно стало это ясно, когда выступил второй руководитель РОК – Спандарян. Он вообще потребовал роспуска заграничных групп: «Пусть, кто желает работать,.. приезжает к нам в Россию», – заявил он (там же, стр. 369).
Ленин выступил против такого требования руководителей РОК. Он защитил эмиграцию, которая «связана тысячами нитей с Россией» (там же, стр. 370), а его помощник Семашко прямо сказал: «Вы, распуская все, убиваете организацию, которая образовалась для того, чтобы помогать вам, и в то же время не заткнете рот ни Мартову, ни «Правде»» (там же, стр. 370).
Был избран новый ЦК из семи человек (Ленин, Зиновьев, Голощекин, Орджоникидзе, Спандарян, Шварцман и Малиновский). ЦК было предоставлено право кооптации новых членов простым большинством голосов. Процедура выборов была следующая: каждый делегат записывал фамилию кандидатов в ЦК и записку передавал Ленину. Результаты выборов, по соображениям конспирации, на коференции не оглашались. Только Ленин знал эти результаты. После конференции Ленин информировал избранных («История КПСС», стр. 370),
В новом ЦК все были большевиками-ленинцами, кроме одного – Шварцмана – меньшевика-партийца.
Представителями РСДРП в Международное социалистическое бюро были избраны Ленин и Плеханов (Плеханов не признал этого решения). Конференция избрала редакцию ЦО – «Социал-демократа» (Ленин, Зиновьев и Каменев). После конференции состоялся пленум ЦК, на котором были кооптированы в члены ЦК те из большевиков, которые на конференции не были избраны (Белостоцкий и Сталин). Позднее были кооптированы в ЦК еще два большевика (Петровский и Свердлов). На случай ареста членов ЦК было намечено пять кандидатов, – все большевики (Бубнов, Калинин, А. П. Смирнов, Стасов и Шаумян).
Для руководства партийной работой в России было создано Русское бюро ЦК, куда вошли Орджоникидзе, Спандарян, Голощекин, Сталин и Стасов – все большевики-ленинцы. Конференция очень высоко оценила и работу РОК:
«Конференция считает своим долгом отметить громадную важность произведенной Российской организационной комиссией работы по сплочению всех российских партийных организаций без различия фракций и по воссозданию нашей партии, как общероссийской организации. Деятельность РОК, в которой дружно работали совместно большевики и меньшевики-партийцы, тем более заслуживает одобрения, что РОК пришлось работать при неслыханно тяжелых полицейских условиях» (там же, стр. 268-269).
Ленин с полным основанием торжествовал победу. В письме к М. Горькому он писал об итогах Пражской конференции: «Наконец удалось вопреки ликвидаторской сволочи – возродить партию и ее ЦК» (Ленин, Собр. соч., т. XXIX, стр. 19).
Сталинская «История ВКП (б). Краткий курс» (1938) придает Пражской конференции значение почти Учредительного съезда партии. Она говорит, что на этой конференции была создана «новая партия» (стр. 134) или даже «из политической группы большевики оформляются в самостоятельную Российскую социал-демократическую рабочую партию (большевиков). Пражская конференция положила начало партии нового типа, партии ленинизма, большевистской партии» («История ВКП (б). Краткий курс», стр. 139). Поскольку Сталин впервые был кооптирован в состав ЦК после этой конференции, то вполне понятно желание Сталина видеть партию существующей только с этой конференции (любопытна в этой связи и сталинская фальсификация в названной работе – Сталин указан как избранный в состав ЦК на самой конференции, тогда как он был кооптирован после конференции, а избранные члены ЦК Зиновьев, Голощекин, Шварцман, Малиновский вообще не указаны) (там же, стр. 137).
Десятилетняя работа Ленина и его сторонников по превращению социал-демократической партии в партию большевиков и по захвату власти над этой партией закончилась полным триумфом. Отныне был создан такой Центральный Комитет, который в руках Ленина оказался «ядром профессиональных революционеров» на путях к власти уже в самой России.
Пока меньшевистские лидеры бесконечно дискутировали на заграничных эмигрантских собраниях и в эмигрантской печати о единстве партии, Ленин и его ученики захватили власть и над их организацией в России. Это опять-таки легко было делать под знаменем единой, живой и действующей партии. Ленин так и поступил.
Историческое значение Пражской конференции для большевизма именно заключалось в том, что только теперь, в 1912 году, была окончательно разрешена задача создания «организации профессиональных революционеров», которую Ленин поставил в своей книге «Что делать?» в 1902 году. Ленин создал, наконец, такой ЦК, который состоял из чистокровных ленинцев. В новом ЦК не было ни одного «примиренца», не говоря уже о меньшевиках. Единственный меньшевик-плехановец был включен в ЦК в виде исключения, чтобы заманить к себе Плеханова. Когда эти расчеты не оправдались, то исчез и этот плехановец.
По тому же принципу, как и ЦК, Ленин начал перестраивать и всю иерархию партийных комитетов в России. И при этом Ленин руководствовался лозунгом, который он впоследствии сформулировал в словах: «Лучше меньше, да лучше»! Лучше маленькая, но дисциплинированная, вышколенная, молчаливая, жертвенная армия исполнителей, чем вольнодумная, критическая, рассуждающая массовая партия.
Жертвенность до самозабвения, преданность вождю до фанатизма, деловитость и исполнительность, сплоченность и дисциплинированность и, конечно, бдительность до скрупулезности, – вот какими качествами должны были обладать, по Ленину, члены той когорты, каковым был большевистский ЦК.
Единственный случайный человек в этом ЦК – член IV Думы Роман Малиновский, и тот оказался не только орудием русской тайной полиции, но – не в меньшей степени – и орудием Ленина. Был ли он агентом-двойником с ведома Ленина – все еще остается тайной. Во всяком случае, пламенные большевистские речи Малиновского в Думе, составленные или редактированные Лениным, в конечном счете, вредили самой полиции. Именно поэтому Департамент полиции сам разоблачил своего агента, сообщив о его роли председателю IV Думы Родзянко. Когда Родзянко предложил Малиновскому убраться из Думы, то Малиновский бежал за границу… к Ленину! Ленин долго не хотел расставаться с Малиновским, несмотря на разоблачение его роли в либеральной (Бурцев) и меньшевистской прессе (Мартов и Дан), устно его разоблачали даже большевики: Бухарин, Трояновский, Е. Розмирович. Ко всему этому, Ленин знал, что до вступления в партию большевиков биография Малиновского было «полна мерзости» (См. В. D. Wolfe, Three Who Made a Revolution, New York, The Dial Press, 1960, p. 554-5).
Ленин писал и статьи в защиту Малиновского (ж. «Просвещение»). Наводит на размышления и дальнейшая судьба Малиновского. Попав в плен к немцам во время первой мировой войны, Малиновский вел среди русских военнопленных страстную большевистскую агитацию и регулярно получал от жены Ленина, секретаря ЦК, Н. Крупской продуктовые и вещевые посылки из Швейцарии через Красный крест. Надо полагать, что Крупская делала это не без ведома мужа.
Выступая после Февральской революции 1917 года (и после окончательного разоблачения Малиновского путем опубликования архива тайной полиции – Охранки – на заседании Чрезвычайной комиссии Временного правительства, Ленин оправдывал свою защиту Малиновского тем, что Малиновский ему и ЦК больше помогал (работая в «Правде» и Думе), чем Охранке.
Странным был и конец Малиновского. Ровно через год после взятия большевиками власти – в ноябре 1918 г. – он вернулся из-за границы и прямо явился в Смольный, в Петроград, требуя либо свидания с Лениным, либо ареста. Ленин предпочел арест, и то после трехдневного раздумья. Потом его судили. «На допросах Малиновский был гордым и вызывающим. Неоднократно он требовал вызова Ленина на суд, но в этой просьбе ему было отказано» (Wolfe, там же, стр. 555). Создается впечатление, что Ленин поступил разумно. Суд был закрытый. Малиновского расстреляли.
После Пражской конференции окончательно выяснилось и для самых непосредственных участников, что РСДРП – это не одна, а две партии, и что эти две партии не близнецы, а антиподы.
Самая глубокая разница между большевиками и меньшевиками была не в их декларативной конечной цели (социализм), а в том, что такое, во-первых, «социализм», который они хотят строить, во-вторых, какие инструменты и методы нужно применять при его строительстве. Решающее превосходство большевиков над Меньшевиками и заключалось в наличии у них цельной, последовательной динамичной концепции достижения поставленной цели – захвата власти как главного инструмента строительства «социализма». У большевиков эта концепция и называлась ленинизмом. У меньшевиков не было единой концепции, у них было столько концепций на этот счет, сколько у них было лидеров, но если привести их всех к одному знаменателю, то получалось, что РСДРП власть в России взять не может, так как, согласно марксизму, Россия должна после свержения царизма пройти через длительный период развития капитализма и буржуазной демократии. За такой взгляд Ленин назвал их догматиками марксизма. 28 февраля (12 марта) 1912 года в Париже собралось совещание всех неленинских течений РСДРП, посвященное Пражской конференции большевиков. На совещании присутствовали представители «Голоса социал-демократа», группы Плеханова, группы «Вперед» и большевиков-примиренцев, группы Троцкого, Бунда. Совещание обвинило организаторов Пражской конференции в «перевороте в партии и узурпации власти». Оно призвало местные организации не подчиняться решениям конференции. Совещание направило протест против Пражской конференции в Международное социалистическое бюро. Большая статья против конференции появилась и в немецкой с.-д. газете «Vorwarts» (26 марта 1912 г.) («История КПСС», т. 2, стр. 370-377).
Троцкий думал, что в углублении раскола партии виноваты и меньшевики с их пренебрежением к нелегальной партии, и большевики, которые узурпируют права, принадлежащие всей партии. (См. „The Communist Party of the Soviet Union», by Leonard Schapiro, New York, p. 126).
С 25 августа по 2 сентября 1912 года в Вене происходила «Конференция с.-д. организаций» (присутствовало 18 делегатов с решающим голосом, 16 делегатов с совещательным голосом). Эта конференция была созвана группой Троцкого от всех с.-д. течений, недовольных ленинским переворотом. На ней присутствовал один большевистский делегат из Москвы, оказавшийся агентом полиции, присутствовала также и большевистская группа «Вперед». Когда Мартов назвал на конференции ленинцев «политическими шарлатанами», то это вызвало целый инцидент, урегулированный с трудом (Спиридович, цит. пр., стр. 242). Это показывает, как, незримо, витал дух Ленина даже над конференцией его противников. Конференция избрала «Организационный Комитет» как противовес ленинскому ЦК.
Годы 1912-1913 проходят под знаком создания нелегальных большевистских партийных ячеек на фабриках и заводах, по созданию нелегальных областных центров партии, по установлению системы «доверенных лиц», по усилению связей между ними и ЦК. Это была чисто нелегальная линия в работе ЦК. Однако в согласии с доктриной Ленина о сочетании нелегальной работы с работой легальной, то есть с работой в легальных организациях, ЦК активизирует и вторую линию ЦК на создание и укрепление партийных легальных органов. Такова была работа ЦК по участию в выборах IV Думы и по созданию в России легальной большевистской ежедневной газеты «Правда» (5 мая 1912 г.) с заимствованным у Троцкого названием (еще до нее с декабря 1910 года выходила еженедельная газета «Звезда», где вместе сотрудничали большевики и меньшевики-партийцы; по 1914 год выходил также легальный орган ЦК «Просвещение»).
В редакцию «Правды» входили большевики Ольминский, Полетаев, Каменев, Сталин, Свердлов. Секретарем состоял Молотов (на организацию газеты деньги дал богатый студент, друг Молотова – В. А. Тихомирнов, который вместе с Молотовым участвовал в подпольном большевистском кружке в г. Казани).
Роль «Правды» как легального органа была велика. В сталинской истории партии сказано: «Роль «Правды» была исключительно велика. «Правда» завоевывала на сторону большевизма широкие массы рабочего класса (тираж 40 000 экземпляров)… Легальная газета не могла прямо призывать к свержению царизма. Приходилось писать намеками»… Когда, например, в «Правде» писалось о «полных и неурезанных требованиях пятого года», рабочие понимали, что «речь идет о революционных лозунгах большевиков – о лозунгах за свержение царизма, за демократическую республику, за конфискацию помещичьей земли, за 8-часовой рабочий день» («История ВКП (б). Краткий курс», стр. 144-145).
Что большевики умели быть «легалистами», «ликвидаторами», «оппортунистами», когда это надо в интересах дела, показывает письмо в редакцию «Правды» Ленина, Зиновьева и Каменева в ноябре 1913 года. В нем они делают газете выговор за её чрезмерную левизну, революционность и требуют спустить тон. В письме сказано:
«Надо во что бы ни стало впятеро спустить тон, стать легальнее, смирнее. Это можно и должно… и назначить свою цензуру. Ради бога, сделайте это, иначе вы губите дело зря». (Ленин, ПСС, т. 48, стр. 217-218).
В январе 1913 года в г. Кракове состоялось первое совещание ЦК, посвященное сочетанию легальной работы с нелегальной (к этому времени, чтобы быть ближе к России, Ленин переехал из Парижа в Галицию). Соответственно, в совещании участвовали как члены ЦК, так и легальные работники партии, в том числе и депутаты IV Думы. В нем участвовали Ленин, Крупская, Зиновьев, Сталин, Трояновский, Медведев, В. Лобова, Е. Розмирович, депутаты IV Думы Малиновский, Бадаев и Петровский (в IV Думе была с.-д. фракция из 13 человек – так называемая большевистская «шестерка» и меньшевистская «семерка»).
По конспиративным соображениям, январское совещание ЦК было названо «февральским». В «Извещении» от имени совещания говорилось:
«В феврале текущего года состоялось совещание ЦК РСДРП с партийными работниками. К совещанию удалось привлечь членов нелегальных партийных организаций Петербурга, Московской области, Юга, Урала и Кавказа… Почти все участники совещания принимали выдающееся участие в разного рода легальных рабочих обществах и так называемых «легальных возможностях». Таким образом состав совещания обеспечил правильную картину всей партийной работы во всех главных районах России» («КПСС в резолюциях», ч. 1, стр. 288).
Во имя чего большевики пошли в легальные организации, совещание дало совершенно недвусмысленный ответ:
«Продолжая свою неуклонную, настойчивую, систематическую работу по использованию всех и всяких ‘легальных возможностей’ начиная от трибуны черной Думы и кончая любым обществом трезвости, РСДРП не забывает ни на минуту, что высокого звания члена партии достоин лишь тот, кто всю работу среди масс ведет действительно в духе партийных решений, обдуманных и принятых с точки зрения нарастающей революции… Не плыть по течению легализма, а использовать все легальное для постепенной группировки всего живого вокруг нелегальной партии – наше дело… Не пустые фразы о «единстве» в легальной печати.., а одно только объединение на местах, слияние на деле в единую нелегальную организацию всех рабочих, входящих в РСДРП, – только оно одно решает вопрос о единстве» (там же, стр. 289-290).
Так Ленин создавал нелегальную партию, как иерархическую конспиративную организацию с генеральным штабом во главе в виде ЦК, который в своих боевых операциях опирается на всевозможные легальные учреждения от думской фракции с.-д. до «общества трезвости». Не только «ликвидаторы», но и меньшевики-партийцы оказались неспособными на такую работу.
Резолюция совещания констатирует:
«Новая революция, начало которой мы переживаем, является неизбежным результатом банкротства третьеиюньской политики царизма». Совещание сознательно делает ударение на нелегальной работе, которой должны быть подчинены все легальные акции: «единственно правильным типом организационного строительства в переживаемую эпоху является: нелегальная партия, как сумма партийных ячеек, окруженных сетью легальных и полулегальных рабочих обществ» (стр. 292-293).
Поэтому основная цель, вопреки меньшевикам-ликвидаторам, – дальнейшее строительство нелегальной партии. В резолюции по данному вопросу сказано:
«Главная очередная задача – создание на всех фабриках и заводах чисто партийных нелегальных комитетов… создание из разрозненных местных групп одной руководящей организации в каждом центре… В целях установления тесных связей между местными организациями и ЦК, а также в целях направления и объединения партийной работы Совещание считает настоятельно необходимым организацию областных центров в главных районах рабочего движения» («КПСС в рез.», ч. 1, стр. 293-294).
В резолюции о работе думской с.-д. фракции говорилось, что «думская с.-д. фракция является органом, подчиненным партии в лице её центральных учреждений» и что над её работой «необходим контроль партии» (там же, стр. 295).
Второе совещание ЦК состоялось в Поронине (около Кракова) 23 сентября – 1 октября (6-14 октября) 1913 года (по конспиративным соображениям совещание было названо «августовским»). На нем присутствовали Ленин, Зиновьев, Каменев, пять членов Государственной думы, десять делегатов от русских организаций и пять польских социал-демократов (в их числе Ганецкий-Фюрстенберг). Председательствовал Ленин, его заместителем был Малиновский. Совещание продолжалось девять дней. Из 18 заседаний 5 были посвящены докладам с мест и докладу ЦК. По официальному извещению рассмотрены были вопросы о стачечном движении, о работе в легальных обществах, о партийной печати и о задачах агитации, о думской работе с.-д., о думской с.-д. фракции, о народниках (эсерах), национальный вопрос, вопрос о партийном съезде, который намечался на лето 1914 года.
Все эти вопросы были рассмотрены с точки зрения неизбежности начала новой революции в ближайшее время («КПСС в рез.», ч. 1, стр. 302). Еще раз в центре внимания совещания стоял вопрос о необходимости сочетания нелегальной работы с легальной работой. Совещание рекомендовало, а ЦК утвердил, что надо расширить сеть «доверенных лиц» ЦК (агентов ЦК) на местах. Кроме членов ЦК, в России уже работало 14 агентов ЦК («История КПСС», т. 2, стр. 413). Об этих доверенных лицах-агентах ЦК в резолюции сказано:
«Совещание признает, что система доверенных лиц при ЦК для объединения общероссийской работы совершенно необходима… Чтобы выдвинуты были доверенные лица хотя бы в каждом крупном центре рабочего движения и в возможно большем числе» («КПСС в рез.», ч. 1, стр. 310). О легальных ячейках партии сказано, что необходимо усилить работу во всех легальных рабочих обществах (профсоюзы, клубы, больничные страховые кассы, кооперативы и т. д.) и постепенно взять их под влияние партии, «чтобы каждое из этих учреждений было оплотом партии», и что надо «добиваться избрания на все ответственные посты сторонников партии» (там же, стр. 314).
Совещание отметило, что в предстоящей революции малые нерусские народы России будут играть важную роль. Надо заручиться их поддержкой в пользу партии. Для этого совещание рекомендовало, а ЦК утвердил как главный лозунг по национальному вопросу следующее положение: признание «права угнетенных царской монархией наций на самоопределение, т. е. на отделение и образование самостоятельного государства» (там же, стр. 315-316). Тут же ЦК делал оговорку, сводящую на нет только что объявленное право наций на самоопределение, говоря, что право нельзя смешивать с «целесообразностью» и что партия будет решать национальный вопрос каждый раз конкретно, в «интересах классовой борьбы пролетариата за социализм» (там же).
Этим двумя совещаниями Ленин доказал, что у партии есть не два центра (ЦК и ОК), а только один руководящий и практически действующий в России орган – большевистский ЦК.
Власть – вот фокус средоточия всех политических страстей большевизма. В ЦК Ленин открыл орудие достижения государственной власти. ЦК словно почувствовал близость достижения этой власти, когда он в «Извещении» о Поронинском совещании записал следующие воистину пророческие слова:
«Вопрос о новой революции господствует над всей политической жизнью страны… Путь намечен. Партия нашла основные формы работы в нынешнюю переходную эпоху… Самое трудное время позади, товарищи. Наступают новые времена. Надвигаются величайшей важности события, которые решат судьбу нашей родины» («КПСС в рез.», ч. 1, стр. 302-308).
Бюро Социалистического Интернационала продолжало предпринимать шаги, чтобы примирить враждующие течения РСДРП (в связи с кампанией выборов в IV Государственную думу, потом по инициативе члена Бюро Р. Люксембург). Состоялось специальное заседание Бюро Социалистического Интернационала 14 декабря 1913 года, на котором были сделаны тщетные попытки примирить большевиков и меньшевиков.
Последняя такая попытка состоялась 20 июня 1914 года в Брюсселе. Руководители II Интернационала Каутский, Вандервельде, Гюисманс, Р. Люксембург созвали общее собрание по этому вопросу. На собрании присутствовали делегации ЦК во главе с Лениным, представители Бунда, польских с.-д., латышских с.-д., редакций «Правды» и «Нашей рабочей газеты», представители от «шестерки» и «семерки», персонально присутствовали Троцкий, Плеханов, Алексинский.
В ответ на предложение объединиться Ленин заявил, что объединяться, собственно, не с кем, за его ЦК стоят 4/5 всей партии. Ленин кончил речь ультиматумом:
«Признать ЦК РСДРП в качестве единственного руководящего центра и уничтожить меньшевистский центр ОК» («Ко дню 50-летия В. И. Ульянова (Ленина)», Москва, 1920, стр. 29).
Речь Ленина была встречена его противниками резкой критикой. Плеханов даже заявил, что Ленин не хочет объединения потому, что не хочет выпустить из своих рук партийных денег, часть которых, сказал Плеханов, он захватил «воровским способом» (за это выражение Плеханов был остановлен и лишен слова) (Спиридович, цит. пр., стр. 261).
Какой же был итог? «Объединения» с большевиками-ленинцами достигнуто не было. Участники совещания разъехались. Большевики во главе с Лениным и его ЦК продолжали властвовать в партии, которая… была в большинстве фактически большевистской. Для уцелевших (от арестов) небольших кадров, для крепкого штаба с группой заядлых, фанатичных руководителей, располагавших продуманным планом действия и готовыми директивами, не хватало лишь денег и войска» (Спиридович, цит. пр., стр. 262).
Войска дала первая мировая война, а деньги – немецкий Генеральный штаб. То и другое Ленин использовал мастерски.

Глава 7
ЦК В ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЕ
Чтобы понять политику большевизма в таком судьбоносном для России вопросе, как победа или поражение ее в первой мировой войне, необходимо ясно себе представить «философию власти» Ленина. Ленин на все явления жизни – национальные или интернациональные – смотрел с одной-единственной точки зрения: насколько данное явление приближает или удаляет его от власти. Эпидемия ли голода, экономическая ли забастовка, война ли между государствами или даже стихийные бедствия, вроде наводнения или землетрясения, – на каждое из таких явлений Ленин смотрел через призму власти, а именно: как использовать данное явление или бедствие в интересах завоевания власти. Если возникла коллизия между интересами существования нации и интересами борьбы за власть, большевизм предпочитает интересы борьбы за власть. Нация существует для власти, ибо нация есть лишь сумма личностей, а личность – это ничто. Если власть над нацией может быть завоевана только ценой всеобщей национально-государственной катастрофы (например, поражение в войне), то и такой путь ко власти не только является дозволенным, но и самым кратким и надежным путем.
В полном согласии с этой «философией власти» находился «Манифест ЦК РСДРП» о войне в ноябре 1914 года, опубликованный в «Социал-демократе» от 1 ноября 1914 года. В нем говорилось:
«…Обе группы воюющих стран нисколько не уступают одна другой в грабежах, зверствах и бесконечных жестокостях войны… Наша партия, Российская социал-демократическая рабочая партия, понесла уже и еще понесет громадные жертвы в связи с войной. Вся наша легальная печать уничтожена. Большинство союзов закрыто, множество наших товарищей арестовано и сослано. Наше парламентское представительство – с.-д, фракция в Думе – сочло своим безусловным социалистическим долгом не голосовать военных кредитов… Для нас, русских с.-д., не может подлежать сомнению, что с точки зрения рабочего класса и трудящихся масс всех народов России наименьшим злом было бы поражение царской монархии… Превращение современной империалистской войны в гражданскую войну есть единственно правильный лозунг… Как бы ни казались велики трудности такого превращения в ту или иную минуту, социалисты никогда не откажутся от систематической, настойчивой, неуклонной подготовительной работы в этом направлении, раз война стала фактом» («КПСС в рез.», ч. 1, стр. 320, 323, 324).
И вот, с первых же дней войны Ленин и его ЦК ведут «систематическую, настойчивую, неуклонную работу», чтобы использовать ужасы войны и тяжелое положение России в интересах открытия «второго фронта» войны – войны гражданской в тылу России.
Накануне и в начале войны члены ЦК, члены Русского бюро ЦК почти все оказались арестованными (Спандарян, Белостоцкий, Шварцман, Сталин, Орджоникидзе, Свердлов, Голощекин). Арестованы и сосланы были многие из агентов ЦК. Сам Ленин в начале войны был арестован в Австрии, как русский «шпион», но вмешательством вождей австрийских с.-д. (с которыми Ленин столь жестоко воевал) был освобожден, после чего он переехал в Швейцарию. Здесь он окончательно обосновался до самого возвращения в Россию после революции.
Хотя не только большевистский ЦК, но и меньшевистский Организационный Комитет стояли на точке зрения «пораженчества» России и интернационализма против патриотиза, все же нового объединения между большевиками и меньшевиками не произошло. Группа Плеханова (Плеханов, Дейч, Засулич и др.) стала на оборонческую точку зрения (оборона России в войне против Германии). К «оборонцам» примкнул и один из руководителей большевистской, но антиленинской группы «Вперед» – Алексинский.
14-19 февраля (27 февраля-4 марта) 1915 года в Берне происходила созванная ЦК и ЦО («Социал-демократ») конференция всех заграничных большевистских организаций и групп. На конференции участвовало 16 человек, в том числе Ленин, Крупская, Каменев, Бухарин, Трояновский, его жена Е. Розмирович и др. Главной темой конференции был тот же вопрос о войне и о задачах с.-д. В резолюции конференции подтверждались установки «Манифеста ЦК» на поражение России в войне. В ней говорилось:
«В каждой стране борьба со своим правительством не должна останавливаться перед возможностью в результате революционной агитации поражения своей страны… В применении к России это положение особенно верно. Победа России влечет за собой усиление мировой реакции… В силу этого поражение России при всех условиях представляется наименьшим злом» (там же, стр. 329).
Совещание вынесло осуждение всем меньшевистским течениям, обвиняя их в русском шовинизме и патриотизме. Осуждалась группа «ликвидаторов» («Новая заря»), включая и плехановцев. Осуждались даже интернационалисты из Оргкомитета – Мартов, Троцкий, Аксельрод. В резолюции по этому поводу говорилось:
«Фактически на стороне шовинизма стоят и ОК… и Бунд, у которого преобладает шовинизм германофильский. А элементы, группирующиеся вокруг «Нашего слова» (троцкисты), колеблются между платоническим сочувствием интернационализму и стремлением единства с «Нашей зарей» и Оргкомитетом… Также колеблется и с.-д. фракция Чхеидзе…» (там же, стр. 329).
Резолюция добавляла, что «Временные соглашения допустимы только с теми с.-д., которые стоят за решительный организационный разрыв с ОК, «Нашей зарей» и Бундом» (там же, стр. 330).
Специальную резолюцию совещание посвятило «оппортунизму и краху II Интернационала». Она отмечала, что «губительное влияние оппортунизма особенно ярко проявлялось в политике большинства официальных с.-д. партий II Интернационала во время войны. Голосование кредитов, вхождение в министерства, политика «гражданского мира», отказ от нелегальной организации в то время, когда легальность отнята, означает срыв важнейших решений Интернационала и прямую измену социализму… РСДРП должна поддерживать всяческие интернациональные и революционные массовые выступления пролетариата, стремясь к сближению всех антишовинистских элементов Интернационала» (там же, стр. 328).
Совещание избрало Комитет заграничных организаций (КЗО) как заграничный подсобный орган ЦК.
Вскоре Ленин и его ЦК приняли выдающееся участие в первой интернациональной конференции социалистов 9-12 октября 1915 года в Циммервальде (Швейцария). На ней присутствовали представители левых течений социалистических партий Болгарии, Голландии, Германии, Италии, Норвегии, Румынии, Франции, Швеции, Швейцарии и России. Россия была представлена ЦК РСДРП (Ленин, Рязанов), ОК (Аксельрод, Мартов, Мартынов), ЦК партии социалистов-революционеров (Чернов и Натансон), Бунд (Липник). Присутствовали со стороны России также представители социал-демократов Польши, Литвы и Латышского края.
Ленин проповедовал на конференции принципы, изложенные в «Манифесте ЦК РСДРП», обосновывал и настаивал на принятии конференцией его лозунга «превращение империалистической войны в войну гражданскую». Когда немецкий делегат Ледебур упрекнул Ленина, что легко проповедовать гражданскую войну в России, находясь в безопасной Швейцарии, то Ленин ответил, что «когда придёт время, он сумеет быть на своем посту и не уклонится от тяжелой обязанности взять власть при победе в гражданской войне» («Ко дню 50-летия Ульянова (Ленина)», Москва, 1920, стр. 32).
Ввиду провала почти всех членов ЦК и многих из агентов ЦК («доверенные лица») заграничная часть ЦК решила еще в апреле 1914 года перестроить конспиративную сеть ЦК. Роль Русского бюро ЦК была возложена на большевистскую фракцию IV Государственной думы. Для этой цели члены фракции Петровский и Бадаев были введены в члены ЦК, а члены фракции Муранов, Самойлов и Шагов были сделаны доверенными лицами ЦК. Кроме того, было создано «Организационное отделение» ЦК по руководству нелегальной работой. Для камуфляжа оно было названо «Рабочей кооперативной комиссией». «Организационное отделение» должно было: 1. направлять работу Петербургского комитета, 2. заботиться о связи работы во всех легальных организациях, 3. изыскивать особо конспиративные формы прикрытия нелегальных связей и нелегальных предприятий, 4. объединять работу во всероссийском масштабе, устанавливая правильные сношения и объезды. «Организационное отделение» назначалось русской коллегией ЦК в составе 3-5 человек (Ленин, ПСС, т. 25, стр. 55).
Есть указание, что в состав «Организационного отделения» ЦК Ленин выдвинул М. Калинина, А. Киселева, а также активистов страхового движения (там же, стр. 481), но никаких документальных следов работы этот новый орган ЦК партии не оставил.
Реакция большевистской фракции Думы на войну, в общем, была аналогичной ленинской. Член большевистской фракции IV Думы Бадаев сделал в Петербурге перед журналистом заявление, в котором говорилось, что «война войне – вот наш лозунг, за этот лозунг мы, действительные представители рабочего класса, и будем бороться» (А. Е. Бадаев, «Большевики в государственной думе», 1954, стр. 344).
26 июля 1914 года вся с.-д фракция – большевики и меньшевики вместе – сделали общую декларацию, в которой они осуждали войну и протестовали против нее. Во время голосования военных кредитов вся с.-д. фракция отказалась голосовать за кредиты и в знак протеста покинула зал заседания Думы. Большевистский историк замечает:
«Это совместное выступление фракции было первым и последним. Поведение меньшевиков объяснялось лишь боязнью окончательно потерять доверие масс» («История КПСС», т. 2, стр. 490).
Но члены большевистской части фракции, действуя одновременно и как нелегальное Русское бюро ЦК, разворачивали антивоенную кампанию на заводах и фабриках, открыто выступая на революционных митингах. Царская полиция была бессильна сделать против них что-нибудь, ввиду их неприкосновенности, как депутатов Думы. Вскоре правительство положило этому конец.
На конференции большевиков 4 ноября 1914 года, под Петроградом, на которой обсуждали вопрос об отношении с.-д. к войне, пять с.-д. большевистских депутатов и еще шесть большевистских функционеров, в том числе член редакции ЦО и уполномоченный ЦК Розенфельд (Каменев), были арестованы.
10 (23) февраля 1915 года над ними состоялся суд по обвинению ъ участии в организации, ставящей своей целью свержение существующего государственного строя. Главным обвинительным материалом служили найденные при их аресте тезисы Ленина «Задачи революционной социал-демократии в европейской войне» и Манифест ЦК РСДРП «Война и российская социал-демократия». Подсудимым грозила смертная казнь, но они во главе с Каменевым так искусно повели свою защиту, что убедили суд в своей непричастности к антипатриотическим акциям ЦК и его нелегальной работе вообще. Подсудимые отрицали, что они стоят на точке зрения поражения России. Ленин не был доволен поведением на суде своих единомышленников, особенно Каменева.
В статье «Что доказал суд над с.-д. фракцией?» Ленин писал:
«Он показал недостаточную твердость на суде данного передового отряда революционной социал-демократии в России… стараться доказать свою солидарность с социал-патриотом Иорданским, как делал т. Розенфельд, или свое несогласие с ЦК, есть прием неправильный и с точки зрения революционного социал-демократа недопустимый» (Ленин, ПСС, т. 26, стр. 168).
Если бы подсудимые поступили иначе, то, по признанию самого же Ленина, «в первой стадии дела депутатам угрожали военным судом и смертной казнью» (там же, стр. 171). Суд приговорил подсудимых к вечному поселению в Сибирь.
После закрытия легальной газеты «Правда» 8 (21) июля 1914 года ликвидация большевистской фракции в Думе была наиболее тяжелым ударом по доктрине и практике Ленина о сочетании легальной работы с нелегальной. Ленин не без основания утешал себя тем, что «около 40 000 рабочих покупали «Правду»; много больше читало ее. Пусть даже впятеро и даже вдесятеро разобьёт их война, тюрьма, Сибирь, каторга. Уничтожить этого слоя нельзя… С этим слоем надо работать… в направлении к социальной революции» (там же, стр. 175-176).
После всех этих арестов весь аппарат ЦК в России был разрушен. Оставалась лишь заграничная часть ЦК – Ленин, Зиновьев и с осени 1915 года введенный в состав ЦК А. Шляпников, который являлся новым уполномоченным ЦК по России. Секретарем ЦК была Н. Крупская («История КПСС», т. 2, стр. 543). Лишь осенью 1915 года удалось воссоздать Русское бюро ЦК. В его состав были кооптированы В. Н. Залежский, И. И. Фокин, Г. И. Осипов, А. Г. Шляпников, позднее были кооптированы К. С. Еремеев и Е. А. Дунаев, но к весне 1916 года они почти все были арестованы. С осени 1916 года Русское бюро было создано в новом, третьем составе, куда вошли П. А. Залуцкий, В. М. Молотов и А. Г. Шляпников (там же, стр. 543-544).
Русскому бюро ЦК оказывали помощь Петербургский комитет, созданный летом 1916 года, Московское областное бюро ЦК РСДРП, Кавказское бюро РСДРП, ЦК с.-д. партии Латышского края (до мая 1916 г.), Бюро северобалтийской организации РСДРП (с января 1917 г.). Другие организации распались или бездействовали. Официальный историк признает:
«Но окружных и областных организаций в годы войны было мало, действовали они эпизодически и не имели прочных связей с местами» («История КПСС», т. 2, стр. 544). К тому же «в начале войны произошло заметное снижение численности партии» (там же).
Вообще численность партии в обеих столицах была невелика. В ноябре 1914 года в Петрограде было 100-120 с.-д. Но по мере продолжения войны и роста трудностей в стране росло и недовольство среди рабочих. Это сказалось и на росте членов партии. Так, к началу 1917 года Петроградская организация насчитывала 2000 человек. Эти две тысячи и есть тот костяк, который через десять месяцев совершит Октябрьский переворот в столице. В Москве летом 1915 года было 200 большевиков, а к осени – около 500. В Харькове весной 1915 года было 15 членов партии, к осени – 85, а осенью 1916 года – 200, к началу 1917 года – 400 (там же, стр. 547-548).
После почти годичного перерыва начал выходить в Швейцарии ЦО «Социал-демократ» – с 1 ноября 1914 года по 31 января 1917 года было выпущено 26 его номеров. В ограниченном количестве «Социал-демократ» доходил и до России. Транспортировкой литературы занималась при ЦК специальная группа через Стокгольм с использованием путей на шведско-русской и норвежско-русской границах. В самой России в 80 городах было издано более 600 различных листовок тиражом около двух миллионов экземпляров («История КПСС», т. 2, стр. 550-551). Большевистские группы в России действовали и в различных легальных организациях – в профсоюзах, страховых обществах, больничных кассах, кооперативах. «Часто легальные организации служили прикрытием нелегальной деятельности», – пишет официальный историк (там же, стр. 556).
С самого начала войны большевики всеми доступными им средствами старались проникнуть в армию, на фронт. «Большевики знали, что без привлечения солдатских масс на сторону борющегося пролетариата нельзя рассчитывать на победу революции», – пишет тот же историк (там же стр. 559).
Большевики создавали партийные группы в армии, снабжали их нелегальной литературой. Успехи такой работы оказались настолько очевидными, что в середине 1916 года Департамент полиции сообщал:
«Издаваемые Петроградским Комитетом РСДРП революционные воззвания получили весьма широкое распространение за пределами Петрограда и в значительном количестве попадают в действующую армию и флот» (там же, стр. 559).
Почти каждый партийный комитет имел свой военный отдел; который вел работу среди тыловых частей, рассылал литературу на фронт, организовывал агитационные поездки своих членов в части, создавал в этих частях новые партийные группы. На Северном фронте и на кораблях Балтийского флота было создано 80, а на Западном фронте 30 военных партийных организаций (там же, стр. 560). На военной работе партии выдвинулись тогда такие будущие военные лидеры большевиков, как Дыбенко, Раскольников, Фабрициус, Фрунзе, Мясников и др.
Дела в меньшевистских организациях обстояли гораздо хуже, чем у большевиков. В январе 1916 года Мартов в письме к Аксельроду вполне законно опасался, когда писал:
«В России наши дела плохи… Дан боится, что все жизое уйдет к ленинцам» («Письма П. Б. Аксельрода и Ю. О. Мартова, 1901-1916 гг.», Берлин, 1924, стр. 355).
Так оно на самом деле и было. Ленинская доктрина сочетания легальной работы с нелегальной блестяще выдержала испытание как раз в условиях войны. Ликвидаторов-легалистов легко ловила царская полиция, ибо у них не было нелегального аппарата. Уцелевшие из них, по иронии судьбы, находили теперь убежище в нелегальных организациях у ленинцев, которых они раньше так жестоко критиковали, как заговорщические организации.
Таково было положение партии, когда началась Февральская революция. На участие политических партий в Февральской революции 1917 года в литературе существуют различные точки зрения. Участник событий и первый историк русской революции 1917 года левый меньшевик Н. Суханов, который называл себя «полуленинцем», пишет:
«Ни одна партия не готовилась к великому перевороту. Все мечтали, раздумывали, предчувствовали, «ощущали»»… (Н. Суханов, Записки о революции, кн. 1, Берлин–Петроград–Москва, 1922, стр. 19).
Это скорее эмоциональная оценка, чем реальный анализ. Нет никакого сомнения, что Февральская революция была величайшая из стихийных народных революций. Так же мало сомнения, что она не произошла по расписаниям политических партий. Однако, будучи актом стихийного взрыва народного возмущения, Февральская революция вовсе не была случайностью. Она была подготовлена всем предшествующим историческим развитием России. В этой ее исторической подготовке левые политические партии России – от кадетов до большевиков – сыграли свою роль. Систематическая критика бездарности царского правительства лидерами кадетской партии с трибуны Государственной думы, откровенные разоблачения всего существующего строя с угрозами революцией с той же трибуны лидерами эсеров (Керенский) и меньшевиков (Скобелев, Чхеидзе), революционно-разлагательная работа вне Думы со стороны большевиков, саморазоблачения династии из-за пройдохи Распутина и министерской чехарды, плюс повсеместное возрастающее недовольство войной, – все это создало ту накалённую атмосферу, в которой нужен был лишь повод, чтобы произошел февральский взрыв.
Конечно, буржуазные партии были застигнуты врасплох Февральской революцией. Конечно, верхи меньшевиков в Думе почти не имели контакта с революционным подпольем, но большевики после разгрома своих легальных органов (фракции в Думе, газета «Правда») все свои силы бросили в подполье. Петроградское и московское подполье – это фактически большевистское подполье. Бюро ЦК и его агентура, работавшая в массах, предвидели и информировали заграничное бюро ЦК о февральских событиях. Только в 1965 году опубликован секретный доклад главы Русского бюро ЦК А. Шляпникова в ЦК РСДРП (Ленину). Из этого исключительно важного документа о работе Бюро ЦК накануне Февраля приведем следующую выдержку:
«Организационные дела у нас неплохи, но могли быть куда лучше, если бы были люди. Теперь успешно организуем Юг, Поволжье, Урал. Основано Московское Областное Бюро. Ждем известий с Кавказа. Требуют людей и литературы. Постановка производства последней внутри России – очередная задача Бюро ЦК. Публику удалось подобрать хорошую, твердую и способную. По сравнению с тем, как обстоят дела у других, – у нас блестяще. Можно сказать, что Всероссийская организация в данное время есть только у нас… Меньшевики, объединенцы и прочие отколовшиеся вновь поступают в ряды партии… Политическая борьба с каждым днем обостряется. Недовольство бушует по всей стране. Со дня на день может вспыхнуть революционный ураган… Настроение угрожающее» («Вопросы истории КПСС», № 9, 1965, стр. 81).
«Революционный ураган» поднялся через пару недель. Некоторые историки пишут: для Ленина революция 1917 года была неожиданностью. Ведь в том и заключается вся суть ленинизма, что любая большая война, особенно мировая война в «эпоху империализма», по Ленину, есть источник революции. Ленин ни на секунду не сомневался в том, что в конце первой мировой войны в Европе, в том числе и в России в первую очередь («слабое звено»!) обязательно вспыхнет революция. Как доказательство этого тезиса можно привести из Ленина не одну, а тысячи цитат и даже целую книгу «Империализм, как высшая стадия капитализма» (написана весной 1916 года, вышла в апреле 1917 г.). В этом нет нужды. Приведем только цитату из того доклада Ленина в январе 1917 года, на который ссылаются эти историки. Там Ленин говорит: «Нас не должна обманывать теперешняя гробовая тишина в Европе. Европа чревата революцией… Ближайшие годы как раз в связи с этой хищнической войной приведут в Европе к народным восстаниям». Дальше идет то место, которое якобы доказывает «неожиданность» для Ленина революции: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции» (Ленин, Собр. соч., 3-е изд., т. XIX, стр. 357). В ленинском понимании мы не дожили «до решающих битв» даже сегодня, ибо под «решающими битвами» Ленин имел в виду торжество европейской или даже мировой революции.
Приведу еще одну цитату из статьи Ленина от 31 января 1917 года, которая называется «Поворот в мировой политике». В этой статье категорически сказано: «Революционная ситуация в Европе налицо» (там же, стр. 385). Более того, Ленин в той же статье называет политиков, которые составят новое революционное правительство, если царь заключит сепаратный мир с кайзером. Ленин говорит, что это правительство будут возглавлять «Милюков и Гучков, если не Милюков и Керенский» (там же, стр. 381). Когда эти политики пришли к власти и без сепаратного мира, но в результате народной стихийной революции, то Ленин внес в свой прогноз лишь одну корректуру: «Оказалось и-и: все трое вместе. Премило!» (там же, т. XX, стр. 5-6).
Что таково было внутреннее убеждение Ленина засвидетельствовала нам и его жена Н. Крупская. Она писала: «Никогда, кажется, не был так непримиримо настроен Владимир Ильич, как в последние месяцы 1916 и первые месяцы 1917 г. Он был глубоко уверен, что надвигается революция» (Н. К. Крупская, Воспоминания о Ленине, Москва, Политиздат, 1957, стр. 271).
Начало революции очевидцы описывают так:
«В четверг 23 февраля с утра в Петрограде начались забастовки на заводах и сразу же приняли характер уличных народных волнений. Они возникли стихийно… вследствие того, что очередям у лавок не хватило хлеба… Со второго дня в толпе появились красные флаги, слышались крики. «Долой войну! Дайте хлеба! Долой самодержавие! Да здравствует демократическая республика!» (Д. Заславский и Вл. Канторович, «Хроника февральской революции», Москва, 1923, т. 1, стр. 18-19).
Но положение с каждым днем ухудшается. В телеграмме председателя Думы Родзянко к царю от 25 февраля оно охарактеризовано так:
«Положение серьезное. В столице анархия. Правительство парализовано… на улицах происходит беспорядочная стрельба. Части войск стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно…»
Телеграмма, видимо, не произвела впечатления на царя. Родзянко послал вторую телеграмму:
«Положение ухудшается. Надо принять немедленно меры, ибо завтра будет поздно. Настал последний час, когда решается судьба родины и династии» (там же, стр. 25, 28).
Царь ответил роспуском Думы. Но тогда фактически восстала и сама Дума – лидеры Думы решили не расходиться и создали Временный думский Комитет «в целях поддержания сношений с властями и учреждениями». Временный Комитет состоял из 11 членов. Были представлены все думские партии, в том числе социалисты-революционеры (Керенский) и социал-демократы-меньшевики (Чхеидзе). Члены Временного Комитета, во главе с Родзянко, были, кроме двух социалистов, монархистами и убежденными врагами всякой революции. Но бурные февральские дни, вопреки их воле, навязали им роль штаба революции. Современники свидетельствуют:
«Пока члены Государственной думы колебались, события навязывали Таврическому дворцу (Думе) руководящую роль. Воинские части и толпы со всех сторон направлялись сюда. У Керенского, Скобелева, Чхеидзе требовали директив. Приводили арестованных… Свозили оружие…» (там же, стр. 29).
Временный Комитет все еще отказывался взять власть в свои руки от имени революции. Он думал по-хорошему уговорить рабочих вернуться на заводы, а солдат – в казармы. Но это оказалось абсолютно безнадежным делом. Член Временного Комитета монархист Шульгин так описал свое впечатление от тех дней:
«Пулемётов – вот чего мне хотелось, ибо я чувствовал, что только язык пулемётов доступен уличной толпе и что только он, свинец, может загнать обратно в его берлогу вырвавшегося на свободу страшного зверя… Увы – этот зверь был… его величество русский народ» («История гражданской войны в СССР», Москва, 1935, стр. 70-71).
Наряду с Временным Комитетом, который станет потом основой официальной власти, 27 февраля создается еще новая, неофициальная революционная власть – Совет рабочих депутатов. Во главе этого Совета сразу оказались лидеры эсеров и меньшевиков, так как это была не только их идея, но и создавался он вокруг их фракций в Государственной думе. В том же Таврическом дворце, где находилась Дума, в 9 часов вечера 27 февраля под председательством Чхеидзе собралось первое заседание Совета рабочих депутатов. На нем был избран Исполнительный комитет из 14 членов и президиум из 3 человек. В президиум вошли два меньшевика (Чхеидзе и Скобелев) и один эсер (Керенский). В исполком были избраны и два большевика (члены ЦК Шляпников и Залуцкий). Секретарем Исполнительного комитета был назначен меньшевик Соколов, редактор знаменитого «Приказа № 1».
Позже Исполком советов был расширен введением туда официальных представителей от социалистических партий (меньшевиков, большевиков, эсеров, трудовиков, народных социалистов, бундовцев, «межрайонцев», латышских социал-демократов). От большевиков были введены Сталин и Молотов (Д. Заславский и Вл. Канторович, цит. пр., стр. 30).
28 февраля Совет выпустил «Воззвание», в котором говорилось, что Совет образовался из выборных представителей заводов и фабрик, восставших воинских частей, а также демократических и социалистических партий. Совет ставил своей основной задачей «организацию народных сил и борьбу за окончательное упрочение политической свободы и народного правления в России. Совет назначил районных комиссаров для установления народной власти в районах Петрограда» (там же, стр. 284). «Воззвание» не говорит ни слова о республике, ограничиваясь ссылкой на будущее Учредительное собрание. Но уже 28 февраля, в условиях окончательной победы революции в Петрограде, Временный Комитет берет власть в свои руки и тут же открывает переговоры с Исполкомом Советов о составлении коалиционного правительства.
Вопрос о характере, составе и программе нового правительства оказался весьма трудным, а для социалистов и просто – неразрешимым. По этому вопросу среди партии Советов образовались три группы: небольшая группа Керенского, которая была за то, чтобы Советы официально участвовали во Временном правительстве, еще меньшая группа большевиков, которая предлагала создать «временное революционное правительство» рабочего класса и революционной армии, но без буржуазии и, наконец, третья группа большинства
Совета во главе с меньшевиками (Суханов, Стеклов, Чхеидзе) была против участия социалистов, как и Советов, во Временном правительстве.
Меньшевиками руководили деловые мотивы (у партии нет квалифицированных сил составить правительство) и мотивы, которые можно назвать догматическими (Февральская революция есть буржуазная революция, а потому и правительство должны составить буржуазные партии). Поэтому предложение об участии во Временном правительстве Исполнительный Комитет Советов 13-ю голосами против 7 отверг (там же, стр. 43). Исполком выработал условия, при которых он признает создаваемое правительство. Стараясь сделать свои условия приемлемыми для кадетов, Исполком исключил из этих условий главные вопросы революции – о форме власти (республика), о земле, о мире, о 8-ми часовом рабочем дне. Эти вопросы отнесены к компетенции будущего Учредительного Собрания, которое, однако, надо созвать в самый короткий срок.
Перед новым правительством вставали следующие непосредственные задачи: обеспечение всех гражданских свобод, демократизация армии, уничтожение полиции и замена ее милицией, немедленная организация демократических выборов в органы местного самоуправления, невывод петроградского гарнизона из Петрограда. На встрече между Временным Комитетом и представителями Советов (Чхеидзе и др.) эти условия, в основном, были приняты.
2 марта царь отрекся от престола за себя и за наследника – своего сына Алексея – в пользу великого князя Михаила. 3 марта отрекся и Михаил. Династия Романовых прекратила свое существование. Того же 3 марта был опубликован назначенный Временным Комитетом Думы состав Временного правительства, в котором участвовал только один социалист – Керенский, вице-председатель Совета. Одновременно было опубликовано и «Воззвание» Совета рабочих и солдатских депутатов, в котором приветствовались намеченные Временным правительством реформы: амнистия, гражданские свободы, отмена религиозных и национальных ограничений, немедленная подготовка созыва Учредительного Собрания, замена полиции милицией, демократические выборы в органы местного самоуправления, неразоружение и невывод из Петрограда его гарнизона, при сохранении военной дисциплины устранение для солдат всех ограничений в пользовании общественными правами.
Совет обещал поддержку Временному правительству в той мере, в какой оно будет осуществлять эти реформы. Это была формула условной поддержки, которой пользовались и большевики до возвращения Ленина из-за границы (там же, стр. 288-289).
Большевистские историки приписывают большевистской партии в Февральской революции такую выдающуюся роль, которая не подтверждается ни документами, ни свидетельствами современников. В «Истории гражданской войны в СССР» сказано:
«В авангарде баррикадных бойцов шли большевики, а в Советах очутились в подавляющем большинстве меньшевики и эсеры» (т. 1, стр. 84).
Авторы шеститомной «Истории КПСС» пишут, что «Петроградские большевики использовали отмечавшийся 23 февраля Международный день работницы для проведения собраний и митингов… 23 февраля, когда боевое настроение масс вылилось в мощные демонстрации, заполнившие улицы и площади столицы, явилось первым днем революции… Бюро ЦК и Петербургский комитет дали директиву максимально развивать начавшееся движение» (т. 2, стр. 659, 660).
Выходит, Февральская революция началась по директиве Бюро ЦК и Петроградского комитета, хотя самой этой директивы авторы не приводят. Авторы зато приводят листовки обоих этих комитетов к рабочим, призывающие их продолжать борьбу. Но эти листовки выпущены уже в разгаре революции – 25 февраля. Начиная с этого дня, Бюро ЦК и Петербургский комитет принимают энергичное участие в событиях. Но уже утром 26 февраля почти весь Петербургский комитет арестован, его функции переходят к Выборгскому районному комитету (там же, стр. 667). Не только забастовки и демонстрации, но и стихийно начавшееся вооруженное восстание большевистские авторы приписывают руководству своего ЦК. Они пишут:
«Вечером 26 февраля на станции Удельная собрался Выборгский комитет вместе с представителями Бюро ЦК. Руководящий центр петроградских большевиков решил перевести стачку в вооруженное восстание. Был намечен план действия: братанье с солдатами, разоружение полицейских, захват складов с оружием, вооружение рабочих, выпуск манифеста от имени ЦК РСДРП» (там же, стр. 668-669).
Этот «план действий» составлен задним числом через почти 50 лет после самих событий, поэтому авторы не могут его подтвердить какими-либо документами, хотя бы мемуарного порядка. Только последний пункт этого мнимого плана имел место: выпуск Манифеста ЦК.
Манифест был составлен в духе известных требований партии: демократическая республика, 8-ми часовой рабочий день, конфискация помещичьих земель, прекращение войны, но в нем отсутствовало самое главное требование Ленина – призыв к поддержке Советов рабочих и солдатских депутатов, – зато выдвигалось требование о создании «Временного революционного правительства», которого не выдвигал Ленин («История гражданской войны в СССР», т. 1, стр. 74). Между тем, сам Ленин полагал, что в Манифесте ЦК говорится о Советах, когда он анализировал этот Манифест в изложении заграничных газет (Ленин, ПСС, т. 31, стр. 34). Но то, что обошли ученики Ленина, было выдвинуто как центральный пункт в воззвании Организационного Комитета РСДРП, то есть меньшевиков, в котором сказано, что Совет рабочих депутатов будет единой организующей силой, которая доведет «всенародную революцию до ее победного конца» (Заславский и Канторович, цит. пр., стр. 286).
Почему меньшевики, а не большевики встали во главе Петроградского Совета? Большевистский историк отвечает на этот вопрос так:
«Значительную роль здесь сыграло то обстоятельство, что меньшевики имели возможность в течение всей войны действовать легально, на виду, обладая таким важным легальным опорным пунктом, как думская фракция. Большевики, загнанные в глубокое подполье, всего этого были лишены… Была еще одна причина. Русское бюро ЦК, уделяя все внимание вооруженному восстанию, недооценило вопроса о власти» («История КПСС», т. 2, стр. 676, 677). Л. Троцкий тоже пишет о «беспомощности и беспринципности» Русского бюро ЦК – Шляпникова, Залуцкого, Молотова в первые дни революции (L. Trotzki, Geschichte der russischen Revolution, S. 112, Frankfurt/M., Fischer Verlag, 1967). На вопрос, кто же руководил Февральской революцией, Троцкий отвечает – сознательные рабочие, воспитанные партией Ленина, но тут же добавляет: «Это руководство оказалось достаточным, чтобы обеспечить победу восстания, но недостаточным, чтобы передать руководство революцией в руки пролетарского авангарда», т. е. в руки большевиков (там же, стр. 139).
Почему власть не взяли большевистские силы, Ленин объяснил очень просто: «Не взяли власть потому, что неорганизованы и бессознательны» (Ленин, ПСС, т. 31, стр. 106). Самое интересное своеобразие Февральской революции заключалось, по Ленину, в том, что возникла не одна, а сразу две власти, конкурирующие между собою: Временное правительство и Совет рабочих и солдатских депутатов, знаменитое «двоевластие».
Первый председатель Временного правительства князь Г. Е. Львов писал впоследствии, что «Временное правительство было властью без силы, тогда как Совет рабочих депутатов был силой без власти» («История КПСС», т. 3, кн. I, стр. 4).

Глава 8
ЦК В РЕВОЛЮЦИИ
Первый отклик Ленина на Февральскую революцию была его телеграмма на французском языке в Стокгольм 6 (19) марта 1917 года. Телеграмма была адресована «Большевикам, отъезжающим в Россию», В ней в нескольких словах дана тактическая директива Русскому бюро ЦК и большевистской партии. Вот её содержание:
«Наша тактика: полное недоверие, никакой поддержки новому правительству; Керенского особенно подозреваем; вооружение пролетариата – единственная гарантия… Никакого сближения с другими партиями. Телеграфируйте это в Петроград» (Ленин, ПСС, т. 31, стр. 7).
Телеграмма эта была доставлена в Петроград, 13 (26) марта оглашена на заседании Русского бюро ЦК и – в тот же день – на заседании Исполнительной комиссии Петербургского комитета (там же, стр. 502-503).
Эта директива Ленина не только не была принята лидерами партии в России, но она даже не была и понята ими. Если старый состав Русского бюро ЦК в феврале был левее и ближе к ленинской точке зрения в смысле углубления революции и захвата власти («создать временное революционное правительство»), если старая «Правда», начавшая выходить с 5 марта (редакция – Ольминский, Калинин, Еремеев, Молотов), объявляла Временное правительство Львова-Керенского контрреволюционным, то новый состав Русского бюро ЦК и новая редакция «Правды» (Каменев, Сталин, Сокольников) стояли на антиленинских позициях. Это о старом составе ЦК и о старой редакции писал Ленин: «Мы за ЦК в России, за «Правду», за свою партию, за пролетарскую милицию, подготовляющую мир и социализм» (там же, т. 49, стр. 410); ничего подобного о новом составе бюро ЦК и о новой редакции «Правды» Ленин не пишет.
Насколько новое руководство ЦК стало в оппозицию к Ленину, показывает и тот факт, что «Правда» согласилась напечатать только одно из четырех писем Ленина о тактике, присланных из Швейцарии и предназначенных к печати («Письма издалека»). Даже и это письмо было напечатано с большими сокращениями. По словам большевистского комментатора Сочинений Ленина, – «сокращения касаются, главным образом, характеристики лакействующих перед буржуазией лидеров соглашательских партий – меньшевиков и эсеров… а также разоблаченных Лениным монархических и империалистических устремлений Временного правительства» (там же, т. 31, стр. 504). Вот как раз эти два вопроса – вопрос об отношении к Временному правительству и вопрос об отношениях между большевиками и меньшевиками – и составляли корень разногласий между Лениным и новым ЦК. Чтобы понять суть дела, надо рассказать о тех переменах в составе ЦК, которые произошли в первые две недели после Февральской революции.
При Сталине протоколы ЦК этого периода держались в строжайшей тайне. Впервые они опубликованы в 1962 году, в разгар разоблачительной кампании против Сталина. Они дают возможность восстановить действительную политику ЦК до возвращения Ленина в Россию, а тем самым понять и смысл той первой революции в России, которую Ленин провел против собственной партии, без которой абсолютно была бы невозможна и вторая революция Ленина – Октябрьская.
В марте Русское бюро ЦК заседает ежедневно или через день-два. Первое расширенное заседание его происходит 4 (17) марта. Судя по протоколу, можно думать, что на этом заседании, кроме членов Бюро ЦК Шляпникова, Залуцкого и Молотова, приняли участие и бывшие члены бюро ЦК – Еремеев, Шведчиков, Залежский («Вопросы Истории КПСС», № 3, 1962, стр. 136).
На этом заседании были распределены обязанности между членами Бюро, а также привлечены к работе новые лица. Было решено приступить к возобновлению издания «Правды», назначена редакция (Еремеев, Молотов и Калинин), указано, что «все три редактора одинаково ответственны, и вопросы решаются ими единогласно», в случае разногласия – верховный арбитр Бюро ЦК. Хозяйственная часть возложена на Шведчикова. Сношения с заграницей поручены С. М. Заксу, а с провинцией – Г. И. Бокию. Ведать финансами партии поручено Шляпникову (там же, стр. 136-137).
Самым важным решением заседания 4 марта надо считать принятие резолюции о «тактических задачах». В этой резолюции предвосхищена ленинская характеристика Временного правительства. Там сказано: «Теперешнее Временное правительство по существу контрреволюционно, так как состоит из представителей крупной буржуазии и дворянства, а потому с ним не может быть никаких соглашений» (там же, стр. 136).
Только во второй части не совсем «диалектические» ученики Ленина повторяли устаревшую формулу своего учителя из революции 1905 года: «Задачей революционной демократии является создание Временного революционного правительства демократического характера (диктатура пролетариата и крестьянства)» (там же).
Для Ленина власть Советов рабочих и солдатских депутатов и была теперь новой формой «диктатуры пролетариата и крестьянства», которую он в 1905 году не совсем ясно себе представлял.
На совершенно противоположной, антиленинской, точке зрения стоял Петербургский комитет. 3 марта он постановил одобрить решение Петроградского Совета от 2 (15) марта об условной поддержке Временного правительства. Когда Бюро ЦК захотело выправить положение и предложило ему на утверждение резолюцию, в которой отвергалась любая поддержка «контрреволюционного Временного правительства», то Петербургский комитет
еще раз подтвердил 13 (26) марта свое старое решение (там же, стр. 155).
В начале марта начали возвращаться из Сибири старые большевики, бывшие члены или агенты ЦК. Это привело к постепенному расширению состава ЦК.
Так, 7 (20) марта Бюро ЦК постановило расширить свой состав включением в него бывших членов Бюро ЦК, освобожденных из тюрем и вернувшихся из ссылки, – К. С. Еремеева, В. Н. Залежского, и К. М. Шведчикова, кроме того, было удовлетворено желание Петербургского комитета включить в состав Бюро ЦК трех его представителей – М. И. Калинина, К. И. Шутко и Хахарева. На заседании Бюро ЦК от 8 марта в состав Бюро ЦК были кооптированы еще следующие лица: Ольшанский, М. И. Ульянова (сестра Ленина), А. И. Елизарова-Ульянова (другая сестра Ленина). На том же заседании были приняты две важные тактические резолюции: о войне и об отношении к Временному правительству. Резолюция о войне составлена в духе Манифеста ЦК о войне 1 ноября 1914 года с указанием на то, что война и при новом правительстве остается империалистической, поэтому лозунг партии – «превращение империалистической войны в войну гражданскую» – остается в силе и сейчас. Что же касается отношения к Временному правительству, то в протоколе сказано:
«Из прений выяснилось, что все члены Бюро считают невозможным поддерживать Временное правительство, однако, и активное противодействие не представляется возможным, как невозможно взять на себя ответственность за правительство» (там же, стр. 141).
Бюро ЦК по мере своего расширения становилось все более миролюбивым по отношению к Временному правительству, явно отходя от ленинской линии, если речь идет не о декларациях (о войне), а о практике работы в Советах.
Возникают серьезные трения между Бюро ЦК и Петербургским комитетом, в состав которого в марте входили: Н. К. Антипов, В. Н. Залежский, М. И. Калинин, Н. П. Комаров, И. И. Стучка, Н. Г. Толмачев, К. И. Шутко, Н. И. Подвойский и А. Г. Шляпников («История КПСС», т. 3, кн. I, стр. 22). Как мы выше видели, Петербургский комитет был с самого начала еще более миролюбиво настроен по отношению к Временному правительству, чем Бюро ЦК. Кроме того, он претендовал на самостоятельную руководящую роль в Петроградском Совете, иногда игнорировал директивы Бюро ЦК. Об этом говорилось на заседании Бюро ЦК от 12 марта. Петербургский комитет сделал на этом заседании заявление, что, в отличие от Бюро ЦК, «выступления Петербургского комитета отвечают непосредственно данному моменту, интересам дня, его резолюции более конкретны… Петербургский комитет находит необходимым, чтобы директивы Бюро ЦК передавались на рассмотрение Петербургского комитета для ознакомления с ними, чтобы потом проводить их в жизнь. Далее указывалось, что Бюро. ЦК должно считаться с указаниями Петербургского комитета, так как Петербургский комитет опирается на массы. Было указано, что Бюро ЦК был сделан целый ряд ляпсусов в Манифесте… Такими фактами Бюро ЦК дискредитирует большевизм. Далее товарищи обратили внимание на пустоту «Правды»» («Вопросы истории КПСС», № 3, 1962, стр. 144).
Таким образом, в самой большевистской партии в Петрограде образовалось «двоевластие» – Бюро ЦК, как легальная высшая партийная инстанция, и Петербургский комитет, как фактическая власть над партией в столице.
Поскольку половина членов Бюро одновременно являлись и членами Исполнительной комиссии Петербургского комитета, то «двоевластие» явно склонялось к единовластию Петербургского комитета. Произошло событие, которое воспрепятствовало развитию дела в этом направлении. Событие это – возвращение из Сибири бывших членов ЦК Муранова и Сталина, а также бывшего члена редакции Центрального органа Каменева. На том же заседании ЦК от 12 марта обсуждался вопрос о включении их в состав Бюро ЦК, а также о введении в состав ЦК Бокия. Обсуждению данного вопроса предпослано заявление о том, кого из новых лиц и по каким критериям Бюро ЦК кооптирует в свой состав. В заявлении сказано, что Бюро ЦК привлекает в свой состав всех тех лиц, которых оно считает полезными по своему «политическому кредо», а также «ценных теоретических работников». Бокий был включен в состав Бюро ЦК, «так как он стоит на позиции Бюро ЦК. Далее решался вопрос о тов. Муранове, Сталине и Каменеве. Первый приглашен единогласно. Относительно Сталина было доложено, что он состоял агентом ЦК в 1912 году (ошибка: Сталин был агентом ЦК с 1910 года, а членом ЦК с 1912 года. – А. А.) и потому являлся бы желательным в составе Бюро ЦК, но ввиду некоторых личных черт, присущих ему, Бюро ЦК высказалось в том смысле, чтобы пригласить его с совещательным голосом. Что касается Каменева, то ввиду его поведения на процессе (1915) и тех резолюций, которые были вынесены относительно него большевиками, решено принять его в число сотрудников «Правды»… статьи его принимать как материал, но за его подписью не выпускать» (там же, стр. 143).
Кроме того, Каменеву было предложено дать объяснение своему поведению на процессе депутатов Государственной думы в 1915 году (там Каменев отмежевался от линии ЦК в отношении войны). В обсуждении вопроса о Сталине и Каменеве Бюро ЦК продемонстрировало свою полную юридическую и политическую беспомощность. Юридическую – потому, что члены ЦК (Сталин) и члены ЦО (Каменев) из-за ареста своих постов в партии не теряли и после освобождения им автоматически возвращалось их старое положение. Политически – потому, что как лидеры партии они превосходили всех членов Бюро ЦК вместе взятых.
Не прошло и нескольких дней, как они это доказали – с середины марта Сталин и Каменев забирают в свои руки власть и над ЦК, и над «Правдой». Это кладет конец и «двоевластию» в
руководстве партией в Петрограде. Но пока что
властвует старый ЦК.
Ввиду расширения состава Бюро ЦК был избран президиум Бюро ЦК. Туда вошли: Муранов, Молотов, Стасова, Ольшанский, Шляпников (Беленин) и кандидатом Залуцкий (Петров) (там же, стр. 145).
На заседании Бюро ЦК от 13 марта (присутствовало 11 человек, в том числе и Сталин, с совещательным голосом) была оглашена телеграмма Ленина, в которой содержались лозунги «никакой поддержки Временному правительству», «вооружение пролетариата», «никакого сближения с другими, партиями». Вероятно, эта телеграмма была встречена далеко не дружелюбно. Она осуждала позицию условной поддержки Временного правительства и отвергала всякие соглашения с меньшевиками, то есть осуждала ту политику, которую до сих пор вело большинство Бюро ЦК и весь Петербургский комитет. Вероятно, этим и объясняется то, что после обсуждения телеграммы Ленина «был поставлен вопрос о необходимости дискуссии о тактике, ибо одни голые лозунги являются недостаточными… Было постановлено, что необходимо иметь платформу, раскрывающую лозунги, выставленные Бюро ЦК» (там же, стр. 145).
Для этой цели создали комиссию, куда вошел и Сталин. Было доложено, что по политическим и партийным соображениям Каменев отказывается давать отчет о своем поведении на суде «впредь до переговоров с тов. Лениным». Была реорганизована редакция «Правды». Сюда вошли теперь: Ольминский, Сталин, Калинин, Еремеев и Ульянова (там же, стр. 146). На том же заседании Молотов подал в отставку со всех постов в Исполкоме совета, президиуме Бюро ЦК и редакции «Правды», ввиду «недостаточной опытности».
Из протокола Бюро ЦК явствует, что Каменев и Сталин, не будучи даже членами Бюро ЦК, фактически начали определять политику не только редакции «Правды», но и самой партии, что вызвало недовольство Бюро ЦК. Особенное недовольство Бюро ЦК вызвала передовая статья «Правды» «Без тайной дипломатии» (Каменев, Сталин) от 15 марта, в которой Сталин и Каменев становились правее даже правого ЦК и, по существу, поддерживали политику Временного правительства в войне. По поводу этой статьи в протоколе Бюро ЦК от 15 марта сказано, что она «признается неудовлетворительной всеми членами Бюро ЦК и предложено новым приезжим товарищам до дискуссии держаться резолюций Бюро ЦК и ПК» (Петроградский комитет. – А. А.) (там же, стр. 148).
«Новыми приезжими товарищами» и были Каменев и Сталин. На том же заседании они все-таки добились первого и серьезного успеха. Редакция «Правды» вновь была реорганизована, на этот раз в ее состав вошли: Каменев, Сталин, Молотов, Еремеев (там же, стр. 148).
Более того: Сталин был избран в президиум
Бюро ЦК (его состав теперь: Сталин, Шляпников, Муранов, Стасова, Залуцкий). Одновременно было решено вместо Молотова и еще одного большевика (Владимира) выдвинуть в Исполком Совета рабочих и солдатских депутатов Сталина и Каменева (там же, стр. 149). Так, окончательно, Каменев и Сталин взяли на себя руководство в ЦК, «Правде» и большевистской фракции в Совете.
Но сопротивление в ЦК против Каменева продолжается. На заседании Бюро ЦК от 17 марта принимается новое решение, чтобы не вводить Каменева ни в состав Бюро ЦК, ни в состав Совета, пока вопрос о нем не будет решен на партийной конференции (там же, стр. 150).
На данном заседании обсуждалось заявление представителя меньшевиков-интернационалистов (группы Мартова) об объединении с большевиками, а также заявление о том же «Междурайонного комитета объединенных социал-демократов». «Междурайонная организация» была создана в Петербурге в ноябре 1913 года из разных групп, отошедших и от меньшевиков, и от большевиков. Сюда входили: троцкисты, часть партийцев-меньшевиков, большевики-«впередовцы», большевики-примиренцы. К этой группе присоединился и Троцкий в мае 1917 года, после своего возвращения в Россию. Кроме него, здесь были и такие большевистские деятели, как Луначарский, Мануильский, Урицкий, Володарский. Бюро ЦК по этому вопросу высказалось в том смысле, что оно слияние междурайонной организации с партией «находит желательным и приветствует», но решение по этому вопросу передает Петроградскому комитету («Петербургскому комитету переименоваться в Петроградский комитет, дабы избежать ненужных заподозреваний в германофильстве», – там же, стр. 146).
Ленин стоял на той же точке зрения в отношении «междурайонцев» (Ленин, Соч., 4-ое изд., т. 24, стр. 395).
Но важно было другое решение, в котором сказано:
«Что же касается вопроса объединения с меньшевиками-интернационалистами, то его следует внести на обсуждение руководящих коллективов Бюро ЦК, ПК и группы литераторов» («Вопросы истории КПСС», № 3, 1962, стр. 151).
«Группа литераторов» – это группа Ленина и Зиновьева из ЦО «Социал-демократ», но «группа литераторов» устами Ленина уже заявила: «никакого сближения с другими партиями». Говоря о группе Мартова, Ленин ставил условием ее включения в партию (а не объединения с ней!), чтобы эта группа публично «порвала с оборонцами» (Ленин, там же).
Резкий поворот вправо в политике ЦК происходит на заседании от 22 марта, когда были приняты два весьма важные политические решения: о Временном правительстве и о войне и мире. Эти решения опубликованы в «Правде» от 26 марта 1917 года как директивные документы высшего органа партии между съездами – ЦК. Тем не менее, они не вошли в кодификацию партийных решений – в сборники «КПСС в резолюциях». Это значит – нынешний ЦК КПСС их не признает. В чем дело, выясняется из их беглого анализа. Выясняется также, что ЦК, как и вся партия большевиков, со времени возвращения (13 марта) из Сибири Сталина, Каменева, Свердлова, Рыкова, Орджоникидзе и других членов ЦК до самого возвращения из-за границы Ленина (4 апреля) вел оппортунистическую, соглашательскую, антиленинскую политику по отношению к Временному правительству. В этих резолюциях сказано:
1. О Временном правительстве:
«Советы должны осуществлять самый решительный контроль над всеми действиями Временного правительства («Вопросы истории КПСС», № 3, 1962, стр. 153).
Точка зрения Ленина: контроль над Временным правительством – вреднейшая иллюзия. Вся власть должна перейти к Советам снизу доверху по всей стране.
2. О войне и мире:
«Заставить Временное правительство не только отказаться от всех завоевательных планов, но немедленно и открыто формулировать волю народов России, предложить мир всем воюющим странам» (там же, стр. 153).
Точка зрения Ленина: думать, что можно заставить империалистическое Временное правительство заключить мир – значит, сеять вреднейшую иллюзию. Только власть Советов может предложить и заключить такой мир.
Официальный историк партии сознательно отрицает антиленинское направление в политике ЦК этого периода, хотя признает наличие в этих резолюциях важных тактических ошибок. Вот его рассуждение:
«Бюро ЦК, большинство местных организаций, редакция «Правды» в оценке продолжающейся войны стояли на ленинских позициях… Но они еще не смогли определить правильные пути выхода из войны, так как не ставили в повестку дня вопрос о переходе от первого ко второму, социалистическому, этапу революции, не связывали вопроса о войне с вопросом о власти» («История КПСС», т. 3, кн. I, 1967, стр. 36).
Что верно, то верно – любой вопрос, велик он или мал, философский он или бытовой – Ленин непременно связывал с вопросом о власти. Во всей большевистской партии в России не нашлось ни одного человека, который мог бы предложить альтернативу Временному правительству. Только один Ленин её нашел: Советы. Но, чтобы навязать партии эту альтернативу, нужно было, во-первых, физическое присутствие Ленина в России, во-вторых, «перевооружение большевизма». Тому и другому предшествовало еще одно собрание руководящих большевиков – Всероссийское совещание партийных работников 27 марта-2 апреля 1917 года.
Протокол этого Совещания тоже опубликован после разоблачения Сталина («Вопросы истории КПСС», № 5, 1962, стр. 106-125). Только после внимательного анализа докладов, прений и решений Совещания мы поймем, что перед вернувшимся из-за границы Лениным фактически стояла задача даже не «перевооружения большевизма», выражаясь терминологией Суханова и Троцкого, а прямая задача создания новой коммунистической партии. Через пять дней после своего возвращения – 9 апреля – Ленин так и писал в газете «Правда» в статье «О двоевластии»: «Создадим пролетарскую коммунистическую партию; элементы ее лучшие сторонники большевизма уже создали» (Ленин, ПСС, т. 31, стр. 147-148).
Другими словами, такой партии в России еще нет, есть только «сторонники» и «элементы»!
Как раз анализ работы названного Совещания и показывает, как глубоко прав был Ленин. Всероссийское (мартовское) совещание партийных работников было назначено Бюро ЦК в связи с предстоящим 29 марта 1917 года Всероссийским совещанием Советов рабочих и солдатских депутатов. Большевистские депутаты этого совещания вместе с Бюро ЦК должны были обсудить как согласованную тактику партии на советском совещании, так и основные вопросы политики партии на данном этапе революции. Исходя из этого, была составлена повестка дня. Она включала следующие вопросы: 1) об отношении к войне;
2) об отношении ко Временному правительству;
3) об объединении с меньшевиками (некоторые специальные вопросы обсуждались на секциях; были созданы секции: военная, организационная, секция по рабочему вопросу, аграрная, продовольственная, секция по местным делам). Было представлено 70 партийных организаций (из них 30 организаций были «объединенными» с меньшевиками), а всех делегатов было свыше 120 человек, то есть собралась вся элита партии («Вопросы истории КПСС», № 5, 1962, стр. 106, 123).
Из протокола видно, что на Совещании по главным обсуждаемым вопросам образовались три ярко выраженных течения: первое течение – это «революционные оборонцы» (те, которые поддерживают оборонческую линию Исполкома Петроградского Совета). Это течение представлено Войтинским, Элиава, Севруком и др. Второе течение – противоположное, левое. Его возглавляют Коллонтай, Милютин, Теодорович, Молотов. Третье течение – «условная оборона» страны и «условная поддержка» Временного правительства. Это течение объединяет подавляющее большинство участников Совещания. Возглавляют его Сталин и Каменев. Особняком стоит Красиков, о котором мы поговорим дальше.
На заседании 29 марта Сталин сделал доклад «Об отношении к Временному правительству». В отношении оценки социальной природы Временного правительства Сталин стоит на ленинской точке зрения (буржуазное, империалистическое правительство), но на вопрос о том, должны ли большевики его поддерживать, Сталин дал для большевика очень странный ответ: «Поскольку Временное правительство закрепляет шаги революции, постольку поддержка» («Вопросы истории КПСС», № 5, 1962, стр.
112). Сталин оглашает резолюцию Бюро ЦК, в которой сказано об установлении «самого решительного контроля над всеми действиями Временного правительства» через советы. Сталин говорит, что он не совсем согласен с резолюцией Бюро ЦК, а предпочел бы резолюцию, которую принял Красноярский Совет рабочих, солдатских и казацких депутатов. В данной резолюции говорится, что повиновение Временного правительства требованиям революции «может быть обеспечено только непрерывным давлением пролетариата, крестьянства и революционной армии» и что «поддерживать Временное правительство в его деятельности постольку, поскольку оно идет по пути удовлетворения» этих требований (там же, стр. 112, 113, 114).
Содокладчик Войтинский, в основном, солидаризуется со Сталиным, но только более последовательно развивает точку зрения на необходимость поддержки Временного правительства, заявляя, что «Временное правительство – приказчик Совета рабочих депутатов» и что «взять власть целиком в свои руки невозможно при буржуазном строе» (там же, стр. 114, 115). Крестинский заметил идентичность точек зрений Сталина и Войтинского: «Разногласий в практических шагах между Сталиным и Войтинским нет» (там же, стр. 119).
По его мнению, вполне в духе Сталина была составлена и резолюция Войтинского о том, что «определенные революционные шаги правительства должны встречать поддержку» (там же, стр. 120, 2-е примечание).
На заседании 30 марта при обсуждении вопроса о внесении «поправок к резолюции Исполнительного комитета о войне» раздался, наконец, один голос, который прозвучал полным диссонансом во всей работе Совещания. Это выступление было настолько необычным и неожиданным, что вызвало не только негодование собрания, но и даже лишение слова самого оратора. Вот как протокол зафиксировал этот эпизод:
«Красиков: Суть не в поправках, не в демонстрации социал-демократических лозунгов, а в текущем моменте. Если мы признаем Советы депутатов органами, выражающими мнение народа, то вопрос не в том, какие конкретные меры приняты по тому или иному вопросу. Если мы считаем, что сейчас наступило время осуществления диктатуры пролетариата, то так и надо ставить вопрос. Физическая сила в смысле захвата власти, несомненно, у нас. Думаю, что физической силы хватит как в Петрограде, так и в других городах (движение, голоса: «неверно»). Я присутствовал…
Председатель: Вопрос о диктатуре пролетариата не обсуждается.
Красиков (продолжает): Раз вопрос стоит не так, то нужно ли по отношению к Временному правительству предпринимать шаги которые…
Председатель лишает его слова».
Бывший член ЦК Красиков (Павлович) оказался единственным ленинцем в этом зале, ибо в формуле «диктатура пролетариата» как главная задача текущего момента – момента перехода от первого этапа ко второму, социалистическому
этапу, как раз и был весь смысл «Апрельских тезисов» Ленина.
30 марта происходит объединенное заседание большевиков и меньшевиков по вопросу о войне. Выясняется, что у меньшевиков есть группа, близкая к большевикам (Ерманский), а у большевиков – группа, близкая к меньшевикам (Войтинский, Севрук, Элиава, Яхонтов, Позерн и др.).
По этой линии – отношения к войне – происходит раскол в большевистской партии. Вся группа «революционных оборонцев», кроме Позерна, покидает отдельное совещание большевиков, чтобы присоединиться к меньшевикам. Потом совещание выносит специальное постановление о приглашении их обратно («Вопросы истории КПСС», 1962, стр. 135).
Резолюция совещания большевиков о войне, в основном, повторяет то, что было сказано ранее на заседании Бюро ЦК: заставить Временное правительство предложить мир, а «вплоть до этого момента мы, отвергая дезорганизацию армии и считая необходимым сохранение её мощи, призываем всех солдат и рабочих остаться на своих постах и соблюдать полную организованность» (там же, стр. 136).
Большевистское совещание предложило эту резолюцию происходящему Совещанию Советов рабочих и солдатских депутатов, как проект его будущего решения о войне. Чтобы облегчить ему принятие такой резолюции, большевистское совещание похвалило еще раз «Манифест к народам мира», который выпустил Совет 14 марта 1917 года. Сталин тогда же в «Правде» писал об этом манифесте, что «нельзя не приветствовать вчерашнее воззвание Совета рабочих и солдатских депутатов в Петрограде к народам всего мира с призывом заставить собственные правительства прекратить бойню» (Сталин, Соч., т. 3, стр. 7). Ленин же, наоборот, говорил об этом манифесте, что он «есть величайшая теоретическая путаница, есть величайшая политическая беспомощность, есть осуждение самих себя и всей своей политики…» (Ленин, ПСС, т. 32, стр. 278).
Вот эта «путаница» и «беспомощность» повторились еще раз. В этой связи интересно одно место из письма Ленина 30 марта к Ганецкому, в котором он говорит об особой ответственности Каменева: «Каменев должен понять, что на него ложится всемирно-историческая ответственность» (Ленин, ПСС, т. 49, стр. 423).
Большие прения на большевистском совещании вызвало обсуждение вопроса об отношении к Временному правительству. Заседание 31 марта было целиком посвящено этому вопросу. Принятая ранее Бюро ЦК по докладу и предложению Сталина формула условной поддержки Временного правительства «постольку-поскольку» подверглась на совещании критике. Под влиянием этой критики резко изменили теперь свое отношение к этому вопросу Сталин и Каменев. Каменев заявил:
«Совершенно неприемлем в резолюции пункт о поддержке. Выражение о поддержке, даже как намек, недопустимо. Мы не можем поддерживать правительство, потому что оно империалистично, несмотря на свои заявления, оно остается в союзе с англо-французской буржуазией» («Вопросы истории КПСС», № 6, 1962, стр. 137).
«Сталин предлагает дать директиву комиссии об изменении пункта о поддержке» (там же, стр. 138).
Каменев и Сталин явно начали говорить другим языком. Чувствовалось приближение ленинского поезда к русским границам! Большинством, против 4, пункт о поддержке из резолюции исключается. В результате принимается резолюция, выработанная комиссией (Милютин, Каменев, Сталин, Теодорович), в которой уже нет формулы условной поддержки Временного правительства, но все еще сохраняется другая антиленинская формула: «бдительный контроль над действиями Временного правительства» (там же, стр. 141).
Зато по другому вопросу – об объединении большевиков и меньшевиков – целиком побеждает старая линия Сталина-Каменева об объединении против врагов объединения (Молотов, Скрыпник, Залуцкий и др.). На предложение лидера меньшевиков Церетели об объединении Сталин отвечает: «Мы должны пойти. Необходимо определить наши предложения о линии объединения. Возможно объединение по линии Циммервальда-Кинталя» (там же, стр. 139).
Когда Молотов, Скрыпник и Залуцкий, выступая один за другим, высказали сомнения в отношении возможности объединения из-за принципиальных разногласий между большевизмом и меньшевизмом, Сталин ответил: «Забегать вперед и предупреждать разногласия не следует. Без разногласий нет партийной жизни…» (там же, стр. 140).
Предложение Сталина об объединении с меньшевиками принимается большинством 14 против 13 голосов. Избирается комиссия для ведения переговоров (Сталин, Каменев, Ногин, Теодорович). Сталину поручается выступать с докладом на объединенном собрании большевиков и меньшевиков об объединении, назначенном на 4 апреля. Этот большой заговор большевистских верхов против Ленина имел своей целью поставить Ленина перед совершившимся фактом: перед осуществленным объединением большевизма и меньшевизма. В этом случае, конечно, Ленин, как лидер объединенной РСДРП, отпадал. Сталин-Каменев-Мартов-Церетели, – вот, кто должен был верховодить объединенной партией. Ленин буквально в последние часы предупредил заговорщиков.

Глава 9
ПЕРЕВОРОТ ЛЕНИНА В ЦК
Общий анализ исторических событий и исторических документов от 23 февраля до 4 апреля 1917 года показывает следующую общую закономерность развития партии в революции: чем выше по ступеням иерархии большевизма, тем меньше революционной ярости, тем больше оппортунистической лояльности к Временному правительству. В то же время сама база революции, ячейки на заводах, фабриках, казармах, на которые опиралась партийная иерархия, «толкает налево» не только Временное правительство, но и свой штаб: ЦК партии.
К этому времени и партия тоже выросла: к январю 1917 года в партии было 23 тысячи человек (из них рабочих – 60,2%, служащих – 25,8%, крестьян – 7,6%, прочих – 6,4%, – «История КПСС», кн. I, т. 3, стр. 24), и уже к апрелю в партию вступило почти 60 тысяч новых членов. Это была часть того революционного авангарда, который заставил царя отречься от престола, а Думу (Временный думский комитет) – создать Временное правительство. Ни на минуту нельзя сомневаться, что большевистская революция произошла бы уже в конце февраля, если бы в те дни Ленин был в Петрограде. Этому авангарду недоставало именно Ленина. Возражения того порядка, что Ленину после своего возвращения из-за границы для новой революции понадобилось все-таки целых семь месяцев, отпадают потому, что ему приходилось теперь создавать новую революционную ситуацию, которая была упущена ЦК партии во время Февральской революции из-за физической ограниченности сил старого руководства в феврале (Шляпников-Залуцкий-Молотов), а в марте – из-за оппортунизма нового руководства (Каменев-Сталин-Свердлов).
Поэтому, прежде чем подготовить новую революцию против Временного правительства, Ленин должен был провести революцию на верхах своей партии. «Апрельские тезисы» Ленина – это одновременное объявление войны на три фронта: против ЦК собственной партии, с одной стороны, против Временного правительства, с другой, против меньшевиков и эсеров, с третьей.
Л. Троцкий был прав, когда писал: «Апрельское столкновение Ленина с Генеральным штабом партии не было единственным. Во всей истории большевизма за исключением отдельных эпизодов, которые только подтверждают правило, все лидеры партии, во все время развития стояли правее Ленина… Против старых большевиков Ленин нашел поддержку в другом, уже закаленном, но с массой связанном партийном слое. В Февральской революции большевистские рабочие сыграли решающую роль. Они считали само собою разумеющимся, что тот класс должен взять власть, который добился победы. Эти рабочие бурно протестовали против курса Каменева-Сталина, а Выборгский райком партии даже угрожал исключением «лидеров» из партии. То же самое наблюдалось и в провинции… На этих рабочих ориентировался Ленин…» (L. Trotzki, «Geschichte der russischen Revolution», Fischer Verlag, 1967, S. 359-360).
Нельзя думать, что ЦК собирался легко сдаться. Он был в курсе политики и тактики «Апрельских тезисов» уже из пяти «Писем издалека» Ленина, из которых «Правда» опубликовала в марте только одно, и то с сокращениями, как уже упоминалось.
Бюро ЦК, редакция «Правды» и ПК партии думали, что не они должны стать на точку зрения Ленина (по их мнению – эмигрантская, отсталая и даже немарксистская), а Ленин должен подчиниться ЦК и поддержать решение Бюро ЦК и только что окончившегося Всероссийского совещания партийных работников. К тому же, авторитет Ленина в партии не был абсолютным. Троцкий замечает: «Фактическое влияние Ленина в партии было, несомненно, очень велико, однако оно ни в коем случае не являлось неограниченным. Оно не сделалось и позднее, после Октября, неограниченным» (там же, стр. 257).
Мы уже видели из истории, как соратники Ленина, основатели большевизма, часто расходились с Лениным. В большинстве случаев побеждал Ленин, но бывали случаи, когда побеждали и они. Правда, еще не было такого случая, чтобы весь генеральный штаб большевизма восстал против Ленина, как сейчас. Тем большее основание было у восставших рассчитывать на победу. Хотя Ленин и собирался воевать «1 против 110», но он был слишком реальным политиком, чтобы не видеть, что один, без своей уже существующей армии и ее штаба, он не может добиться поставленной цели – захвата власти в ближайшее время. Тут взаимозависимость была полная: партия без Ленина – это машина без руля, а Ленин без партии – это руль без машины. Суханов, свидетель и участник событий, которого Ленин называл «лучшим представителем мелкобуржуазной демократии», писал:
«Остаться без Ленина – не значит ли вырвать из организма сердце, оторвать голову?.. Кроме Ленина в партии не было никого и ничего. Несколько крупных генералов – без Ленина ничто, как несколько необъятных планет без солнца» (Н. Суханов, Записки о революции, кн. III, Берлин-Петербург–Москва, 1922, стр. 54-55). Конечно, и без Ленина партия существовала бы, как она существовала в марте, но она была бы обыкновенной левой революционно-демократической партией, немножко левее меньшевизма, но куда ближе к Мартову, чем к Ленину. Такая партия кончила бы, дав парламентской республике двух-трех левых министров.
Но не для парламента Ленин создавал свою партию, а партию свою Ленин задумал как инструмент уничтожения всякого парламентаризма. Спор между Лениным и ЦК кажется тактическим, а на деле речь идет о том, что Ленин обвиняет свою партию в том, что, будучи в плену догматических схем, она проморгала власть в феврале-марте.
Автором догматических схем, правда, был сам Ленин, когда в «Двух тактиках» (1905) доказывал, что, согласно марксизму, сначала бывает «буржуазно-демократическая» революция и демократическая республика («демократическая диктатура»), а потом – пролетарская революция и диктатура пролетариата. За эту схему и цеплялся русский ЦК. Но как раз в связи с войной Ленин ее пересмотрел, выдвинув новую доктрину о победе социализма в «слабом звене» империализма.
Этот пересмотр прошел мимо ушей его учеников, потому что Ленин намеренно не был конкретным, чтобы не быть обвиненным в открытой ревизии марксизма в этом кардинальном вопросе. В «Апрельских тезисах» Ленин был уже конкретным, там он, во-первых, объяснил причину, почему партия не захватила власть, во-вторых, поставил задачу захвата этой власти, хотя бы и с опозданием. Вот соответствующее место «тезисов»:
«Своеобразие текущего момента в России состоит в переходе от первого этапа революции, давшего власть буржуазии в силу недостаточной сознательности и организованности пролетариата (курсив мой. – А. А.), – ко второму её этапу, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейших слоев крестьянства» (Ленин, Соч., 4-е изд., т. 24, стр. 4).
Значит, вы, лидеры ЦК большевиков в России, в силу «несознательности» и «неорганизованности» не взяли власти в феврале-марте, но вы обязаны её взять теперь, вы даже находитесь на пути к ней. Это значит далее, что «диктатура пролетариата» в России могла быть и ее нужно было установить сейчас же после свержения царя, точь-в-точь по знаменитому лозунгу Троцкого в 1905 году: «Без царя, а правительство рабочее». Троцкий замечает по поводу реакции большевистских лидеров на «Апрельские тезисы»: «Перспектива непосредственного перехода к диктатуре пролетариата пришла совершенно неожиданно, противореча традиции. Она просто не вмещалась в голову… Неудивительно, что «Апрельские тезисы» Ленина заклеймили как троцкистские (L. Trotzki, там же, стр. 255).
Вернемся к хронологии событий. На второй день после возвращения в Петроград, 4 апреля, Ленин выступил в Таврическом дворце на собрании большевиков – участников Всероссийского совещания рабочих и солдатских депутатов со своими «Тезисами». Это выступление в тот же день он повторил на совместном собрании большевиков и меньшевиков, участников того же Всероссийского совещания. В этих тезисах дан ответ на вопрос, как теперь, наконец, большевики могут и обязаны взять власть в свои руки. То, что Ленин говорил, не укладывалось не только в меньшевистские, но и в большевистские головы. Главные «тезисы»:
1. никакой поддержки Временному правительству, разоблачение «требования», чтобы это правительство перестало быть империалистическим;

2. ни малейшей уступки «революционному оборончеству», разоблачение его;
3. мир невозможен при существующем строе, для мира надо взять власть в свои руки;
4. не парламентарная республика, а республика Советов, завоевать большинство в Советах, разоблачая там «мелкобуржуазные оппортунистические партии» меньшевиков и эсеров;
5. перемена программы партии и переименование партии в Коммунистическую партию, чтобы отмежеваться от мировой социал-демократии и от русских меньшевиков (Ленин, там же, стр. 4-6).
Итак, Ленин, по существу, объявил три войны: 1. войну Временному правительству, 2. войну мелкобуржуазным оппортунистическим партиям меньшевиков и эсеров, 3. войну всему руководству большевистской партии.
Как реагировали на это меньшевистские и большевистские лидеры?
О реакции группы Плеханова Ленин сам писал так: «Г. Плеханов в своей газете назвал мою речь «бредовой». Очень хорошо, г. Плеханов. Но посмотрите, как вы неуклюжи, неловки и недогадливы в своей полемике. Если я два часа говорил бредовую речь, как же терпели бред сотни слушателей? Далее. Зачем ваша газета целый столбец посвящает изложению «бреда»?» (там же, стр. 7).
Суханов рассказывает, как лидер меньшевиков в Думе, будущий министр Скобелев отзывался о речи Ленина: «Разговор перешел вообще на Ленина. Скобелев рассказывал о его бредовых идеях, оценивая Ленина, как совершенно отпетого человека, стоящего вне движения. Я в общем присоединился к оценке ленинских идей и говорил, что Ленин в настоящем его виде до такой степени для кого не приемлем, что сейчас он совершенно не опасен для моего собеседника Милюкова» (Суханов, там же, стр. 48).
Тот же Суханов приводит и реакцию большевистских лидеров: «через пять дней по приезде Ленин созвал совещание из старых большевистских генералов… Ленин призвал своих маршалов не для того, чтобы убеждать их и спорить с ними: он хотел только узнать, верят ли они в его новые истины… Маршалы произнесли по речи. Ни один не высказал ни малейшего сочувствия» (там же, стр. 50).
7 апреля «Тезисы» Ленина были опубликованы в «Правде». 8 апреля «Правда» – центральный орган партии, редактируемый Каменевым и Сталиным, – сделала к ним следующее редакционное примечание: «Что же касается общей схемы т. Ленина, то она представляется нам неприемлемой, поскольку она исходит от признания буржуазно-демократической революции законченной и рассчитывает на немедленное перерождение этой революции в революцию социалистическую».
Сам Ленин замечал, что «»тезисы» и доклад мой вызвали разногласия в среде самих большевиков и самой редакции «Правды»» (Ленин, там же, стр. 23). Это было скромно сказано: в ЦК, ПК и редакции не раздалось ни одного голоса в пользу Ленина. Неясна была позиция даже Зиновьева, который приехал вместе с Лениным. Ленина поддержали только три близкие ему женщины-эмигрантки – Коллонтай, Инесса Арманд и его жена Н. Крупская.
Своим взбунтовавшимся партийным «маршалам» Ленин предложил провести в партии открытую дискуссию – кто прав: ЦК или Ленин? «Правда» или Ленин?
«После ряда совещаний мы единогласно пришли к выводу, что всего целесообразнее открыто продискутировать эти разногласия» (там же, стр. 23).
Но это уже предрешило тотальную победу Ленина. В «Апрельских тезисах» была только удачно сформулирована идея захвата власти, которая смутно владела низовой большевистской массой. Эта идея уже была однажды сформулирована в Манифесте ЦК от 26 февраля в виде лозунга о переходе власти к «Временному революционному правительству», но Каменев, Сталин, Свердлов, заменив в руководстве ЦК Шляпникова, Залуцкого и Молотова, отвергли эту идею. Начиная с 8 апреля, в главнейших комитетах партии и районных организациях начинается дискуссия за и против тезисов Ленина. Чем ниже по лестнице иерархии партии, тем больше поддержки Ленина. Партийные комитеты Петрограда и Москвы раскалываются – верхи против, рядовые члены – за Ленина. Районные организации в большинстве за Ленина, местные ячейки – все за. Некоторые местные рабочие и солдатские собрания даже требуют немедленного перехода власти к Советам («История КПСС», т. 3, кн. I, стр. 63). Официальный историк замечает: «Именно среди рабочих тезисы нашли горячий отклик» (там же стр. 60). Ленину ничего больше и не надо было.
Пользуясь военной терминологией Суханова, можно сказать, что создалось положение, когда на верху партийной пирамиды стал полководец, решивший дать генеральное сражение, под ним – Генеральный штаб, саботирующий планы сражения, а в основании пирамиды – большевистская армия, готовая в любое время по приказу полководца двинуться в бой. К этой-то армии, минуя Генеральный штаб, и начал апеллировать Ленин – полководец с первого же дня своего возвращения. Ленин еще в 1900 году говорил, что газета не только коллективный пропагандист, но и коллективный организатор. Поэтому первое дело, о котором он заботится после возвращения, – это перенятие главного редактирования «Правды», вытеснив из её редакции Сталина (посадил в ЦК работать над национальным вопросом), Каменева (переключил на работу председателя большевистской фракции в Совете рабочих и солдатских депутатов).
Через «Правду» Ленин устанавливает прямой контакт с рядовой массой партии. Для завоевания на свою сторону «офицерского корпуса» партии он пишет в течение пяти дней (с 8 по 13 апреля) три работы исключительно тактического значения: «О двоевластии», «Письма о тактике» и «Задачи пролетариата в нашей революции». В них Ленин окончательно хоронит платформу и тактику старого Бюро ЦК, ПК и редакции «Правды». В них Ленин дает теоретическое обоснование «переориентировки», «переворужения» партии – Ленин провозглашает ревизию старого классического ленинизма 1903-1905 годов, за который хватаются ныне его ученики. Корень ревизии: пересмотр того пункта действующей программы партии, который говорит об установлении после свержения царизма «демократической республики» в России, пересмотра того пункта работы Ленина «Две тактики» (1905), который говорит о демократической республике, как о неизбежном строе на путях к социализму.
Ленин, как говорят, прямо берет быка за рога. Он говорит: «Коренной вопрос всякой революции есть вопрос о власти» (Ленин, Соч., т. 24, стр. 19). Так вопрос и стоял в феврале-марте, но большевики в силу ряда условий, в том числе и догматического порядка, упустили эту власть. Как быть теперь, в апреле, надо ли тотчас свергнуть Временное правительство? Ленин: «Отвечаю: 1) его надо свергнуть, ибо оно олигархическое, буржуазное… 2) его нельзя сейчас свергнуть, ибо оно держится прямым и косвенным… соглашением с Советами… 3) его вообще нельзя «свергнуть» обычным способом» (Ленин, там же, стр. 21).
Как быть? Надо большевикам завоевать большинство в Советах, оттеснив оттуда меньшевиков и эсеров, и как только эта цель будет достигнута, свергнуть Временное правительство не «обычным» путем, а восстанием (так и случилось в октябре 1917 года). Ленин вновь и вновь ставит все тот же вопрос о власти: вы, рабочие и солдаты, свергли царя, поэтому вам, рабочим и солдатам, и должна принадлежать власть. «Вся власть Советам», – говорит Ленин. Ленин не только имеет успех в низах, в партийной массе, но теперь, чем ближе к Всероссийской партийной конференции, назначенной на конец апреля, тем больше он склоняет на свою сторону «офицерство партии». Это, в свою очередь, влияет и на генералитет партии. Вот, что писал об этом процессе Суханов:
«Разудалая «левизна» Ленина, бесшабашный радикализм его, примитивная демагогия, не сдерживаемая ни наукой, ни здравым смыслом – впоследствии обеспечили ему успех среди самых широких пролетарско-мужицких масс, не знавших иной выучки, кроме царской нагайки. Но эти же свойства ленинской пропаганды подкупали и более отсталые элементы самой партии… Позиция же этой массы не могла не оказать решающего действия и на вполне сознательные большевистские элементы, на большевистский генералитет. Ведь после завоевания Лениным «партийного офицерства», люди, подобные, например, Каменеву, оказывались совершенно изолированными… И Ленин одерживал победу за победой» (Суханов, там же, стр. 57-58).
Период от Петроградской общегородской конференции (14 апреля) до начала Всероссийской партийной конференции (24 апреля) есть серия побед Ленина над старым ЦК. Главный доклад «О текущем моменте» на Петроградской общегородской конференции сделал сам Ленин. Там Ленин еще раз обосновал ревизию старого ленинизма Лениным. Говоря о «двоевластии», как феноменальном факте, Ленин заметил: «Тут и нужен пересмотр старого большевизма… Буржуазная революция в России закончена, поскольку власть оказалась в руках буржуазии. Здесь старые большевики опровергают: «она не закончена – нет диктатуры пролетариата». Но Совет рабочих и солдатских депутатов и есть эта диктатура» (Ленин, Соч., т. 24, стр. 116). Ленин говорит, что теперь как раз и надо бороться за единовластие этого Совета, что будет означать переход власти в руки пролетариата и беднейшего крестьянства, то есть установление диктатуры пролетариата.
На фронте штыки тоже не надо бросать, их надо только повернуть во внутрь страны. «Долой войну – не значит бросанье штыка. Это значит переход власти к другому классу» – говорил Ленин (там же, стр. 119).
Что это значит? Это значит – «Правительство должно быть свергнуто… завоевав большинство в Советах», – говорит он (там же, стр. 120). Словом: «Старый большевизм должен быть оставлен»! (там же, стр. 122).
Ленин решительно осудил и всю революционную фразеологию мартовских решений Бюро ЦК о войне и Временном правительстве:
«Революционная демократия никуда не годится, это – фраза… Кончить войну пацифистски – утопия… Контролировать (Временное правительство. – А. А.) без власти нельзя… объединение с партиями, как целыми, проводящими политику поддержки Временного правительства,… безусловно невозможно» (Ленин, там же, стр. 123, 124, 131). Все резолюции конференции были приняты в этом, ново-ленинском духе. Петроград задал тон провинции. Из провинции начали поступать резолюции с одобрением «Апрельских тезисов». Ленин их аккуратно печатал в «Правде». Умело использовал Ленин и первый кризис Временного правительства, связанный с нотой министра иностранных дел Милюкова правительствам Англии и Франции (18 апреля). В этой ноте Милюков писал, что Россия будет соблюдать свои обязательства в войне и верить в победоносное окончание войны. Это вызвало взрыв возмущения рабочих и солдат Петрограда. Произошла вооруженная демонстрация и митинг солдат (15 тысяч человек) перед резиденцией Временного правительства – перед Мариинским дворцом. Выделялись лозунги: «Долой Милюкова», «Долой Временное правительство». Меньшевистско-эсеровским лидерам удалось мирно ликвидировать инцидент, обещав обсудить вопрос в Совете. Большевики воспользовались кризисом, чтобы еще раз заявить, что войну кончить удастся только взятием власти Советом (резолюция ЦК РСДРП (б) от 21 апреля). Часть руководителей Петроградского комитета (группа Богдатьева) даже выдвинула лозунг о немедленном свержении Временного правительства. Однако ЦК, по предложению Ленина, осудил такой лозунг. В резолюции ЦК от 22 апреля 1917 года говорится:
«Лозунг: «Долой Временное правительство» потому не верен сейчас, что без прочного (т.е. сознательного и организованного) большинства народа на стороне революционного пролетариата такой лозунг либо есть фраза, либо объективно сводится к попыткам авантюристического характера. Только тогда мы будем за переход власти в руки… когда Советы рабочих и солдатских депутатов станут на сторону нашей политики» (Ленин, ПСС, т. 31, стр. 319-320).
Как практические задачи для ЦК Ленин выдвинул лозунги: 1. разъяснение большевистской политики «Апрельских тезисов», 2. разоблачение и критика партии меньшевиков и эсеров в Советах, 3. пропаганда и агитация «среди каждого полка, на каждом заводе, особенно среди самой отсталой массы, прислуги, чернорабочих…», 4. «организация, организация и еще раз организация пролетариата: на каждом заводе, в каждом районе, в каждом квартале», 5. вместо оппортунистов посылать в Советы «только таких товарищей, которые выражают волю большинства» (там же, стр. 320).
ЦК указал своим членам партии, что он, ЦК, сейчас против всяких вооруженных демонстраций. Поэтому ЦК считает правильным постановление Совета рабочих и солдатских депутатов против таких демонстраций и что оно «подлежит безусловному выполнению» (там же, стр. 320).
Тем самым Ленин объявил во всеуслышание, что он играет не в темную, а идет к бою, создавая прочные предпосылки победы. В эти дни Ленин много раз повторяет: мы не бланкисты и не авантюристы. Ленин готов на решительный бой только тогда, когда на его стороне «большинство», но он имеет в виду большинство не во всей стране и не во всей армии, даже не в столице, а только большинство на петроградских заводах и в казармах, большинство – только на петроградских улицах.
Таким образом, только за две недели работа Ленина вызвала такое полевение в партии, что партийная масса в Петрограде и часть Петроградского комитета сделали, по выражению Ленина, «попытки взять «чуточку полевее» нашего ЦК» (там же, стр. 337); но Ленин призвал партию к дисциплине и к тому, чтобы от каждой местной организации были «прямые нити к центру, к ЦК»; нити эти должны быть «постоянные, ежедневно, ежечасно укрепляемые и проверяемые», «чтобы враг не мог застать нас врасплох» (там же, стр. 338). Другими словами, к захвату власти готовиться надо, но когда это произойдет, на этот раз будет определять не масса снизу, а ЦК партии – сверху.
Такова была в партии обстановка, когда 24 апреля открылась седьмая (апрельская) Всероссийская конференция РСДРП(б).

Глава 10
ЦК МЕЖДУ АПРЕЛЕМ И ИЮЛЕМ 1917 ГОДА
На VII партийной конференции (24-29 апреля 1917 г.) присутствовал 151 делегат (133 с решающим голосом и 18 с совещательным). Они представляли 80 тысяч членов партии от 78 партийных организаций («История КПСС», т. 3, кн. I, стр. 70). Ленин был избран председателем конференции, а Каменев и Сталин не попали даже в ее президиум. На конференции, на которой собралась вся элита партии, обсуждались вопросы, поставленные в «Апрельских тезисах».
Именно: война и Временное правительство, отношение к Советам, пересмотр партийной программы, Интернационал и задачи партии, объединение социал-демократических интернационалистских организаций, аграрный вопрос, национальный вопрос, Учредительное собрание, доклады по областям, выборы нового ЦК («КПСС в рез.», ч. 1, стр. 333-353). Все главные доклады делал Ленин. Кроме того, он выступил по разным вопросам повестки дня около 30 раз. Содоклад сделал Каменев, в котором он отстаивал известную нам уже линию старого ЦК.
Каменев заявил: «На мой взгляд не прав тов. Ленин, когда он говорит, что буржуазно-демократическая революция закончилась. Я думаю, что она не закончилась, и в этом наше расхождение… Рано говорить, что буржуазная демократия исчерпала все свои возможности» («Седьмая (Апрельская) конференция РСДРП(б)… Апрель 1917 г. Протоколы». Москва, 1958, стр. 80).
Каменев предлагал по-прежнему давление на Временное правительство и контроль Совета рабочих и солдатских депутатов над его действиями. Кроме того, он думал, что не надо порывать с блоком меньшевиков и эсеров в Советах (там же, стр. 81). В разной степени и по разным мотивам к нему склонялись Рыков, Бубнов, Смидович, Богдатьев, Милютин. В отличие от Каменева, Сталин на конференцию явился уже в качестве капитулянта. Очень разумно и своевременно (с точки зрения дальнейшей карьеры) Сталин по всем вопросам старой политики ЦК капитулировал перед «Апрельскими тезисами», которые он еще три недели тому назад называл «голой схемой», и сдался безоговорочно на милость Ленина. Если критик сдавался, то Ленин щадил его. Так случилось и со Сталиным. Ленин ему поручил сделать на конференции доклад по национальному вопросу. Главные тезисы доклада, правда, принадлежали Ленину в виде проекта резолюции конференции, но их Сталин и защищал вполне квалифицированно (Сталин считался экспертом партии по национальному вопросу с 1913 г., когда он написал известную работу «Марксизм и национальный вопрос»).
Как уже отмечалось, Ленин рассматривал национально-колониальный вопрос как вопрос тактики, а не программы. Поэтому выдвигалось требование права народов России на самоопределение вплоть до отделения. Цель требования – обеспечить поддержку большевистской революции нерусскими народами. После же захвата власти вопрос о праве отделения народов от России решался «с точки зрения интересов классовой борьбы пролетариата за социализм» (Ленин, ПСС, т. 31, стр. 440). Иными словами, при социализме право на отделение отпадало.
Ленину и Сталину приходилось защищать эту «диалектическую» истину на конференции против Пятакова, Дзержинского, Махарадзе, Бухарина, которые никак не могли ее усвоить. Да, Ленин победил, но часть старого ЦК во главе с Каменевым продолжала на конференции борьбу против «Тезисов» Ленина почти по всем вопросам. Следующие данные о голосованиях показывают остроту обсуждения («КПСС в рез.», ч. 1, стр. 332-353).

Вопросы За Против Воздер-
обсуждения Ленина Ленина жалось
1. О войне 126 – 7
2. Отношение к Временному
правительству 122 3 8
3. По аграрному вопросу 122 – 11
4. Отказ от участия на
конференции II Интер-
национала (Предло-
жение г. Боргбьерга) 140 – 8
5. Национальный вопрос 56 16 18
6. Об участии в Циммервальдской конференции 1 132 –
(сам Ленин)
7. О текущем моменте 71 39 8
8. О Советах все – 3

В конце конференции состоялись выборы ЦК, впервые после Пражской конференции 1912 года. В члены ЦК было избрано 9 человек: В. И. Ленин, Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев, В. П. Милютин, В. П. Ногин, Я. М. Свердлов, И. Т. Смилга, И. В. Сталин, Г. Ф. Федоров («История КПСС», т. 3, кн. I, стр. 80).
Кроме Смилги и самого Ленина, все другие принадлежали к старому ппортунистическому Бюро ЦК (позиция Зиновьева была неопределенной). Согласие Ленина руководить таким ЦК показывало, что после решений конференции по всем спорным вопросам в пользу Ленина генералитет партии сдался.
В чем секрет победы Ленина?
Три выдающихся современника Ленина дают три разных ответа. Суханов говорит: «Гениальный Ленин был историческим авторитетом, это одна сторона дела. Другая та, что кроме Ленина в партии не было никого и ничего» (Суханов, Записки о революции, кн. 3, стр. 55).
Троцкий с этим не согласен: «Фактически авторитет Ленина в партии несомненно был большой, ни в коем случае он не был неограниченным. Он не был и позже, после Октября, неограниченным (L. Trotzki, Geschichte der russischen Revolution, стр. 257; интересно тут же отметить мнение самого Ленина о масштабе его влияния в ЦК: когда А. А. Иоффе написал Ленину, в 1921 году, письмо, что «ЦК – это Ленин», то Ленин ответил следующим образом: «Вы ошибаетесь, повторяя (неоднократно), что «ЦК, это я»… Старый ЦК (1919-1920) побил меня по одному из гигантски важных вопросов, что Вы знаете из дискуссии. По вопросам организационным и персональным несть числа случаям, когда я бывал в меньшинстве. Вы сами видели примеры тому, когда были членом ЦК». – «Ленинский сборник», XXXVI, 1958, стр. 208).
Троцкий думает, что к истине ближе старый большевик Ольминский, который писал: «Мы держали бессознательный курс на пролетарскую революцию, когда мы думали, что держим курс на буржуазно-демократическую революцию. Другими словами, мы готовили Октябрь, тогда как мы думали, что подготовляем Февральскую революцию» (L. Trotzki, там же, стр. 258). Троцкий добавляет, что «старые большевики» были «обречены на поражение из-за того, что они защищали как раз тот элемент партийной традиции, который не выдержал исторической проверки» (там же, стр. 259). Сталин подчеркивал всепобеждающую силу логики Ленина как оратора. Сталин писал, правда, по другому поводу:
«Меня пленила та непреодолимая сила в речах Ленина, которая несколько сухо, зато основательно овладевает аудиторией, постепенно электризует ее и потом берет ее в плен, как говорят, без остатка. Я помню, как говорили тогда многие из делегатов: «Логика в речах Ленина – это какие-то всесильные щупальцы, которые охватывают тебя со всех сторон клещами и из объятия которых нет мочи вырваться: либо сдавайся, либо решайся на полный провал»» (Сталин, Соч., т. 6, стр. 55).
Субъективные качества большевистского вождя, как и его исторический авторитет, конечно, имеют большое значение. Однако, при прочих равных условиях, решающее значение имеет влияние объективного фактора – действие иерархического принципа субординации в такой уникальной организации, как большевистская партия. В этой партии право на свое мнение – относительно, обязанность послушания – абсолютна. Ленинский демократический централизм, по словам самого же Ленина, означает централизацию руководства и децентрализацию ответственности. К тому же, если говорить по аналогии, то большевистская партия была политической фирмой, созданной и изобретенной Лениным, в которой он был полным хозяином. Все эти Каменевы и Сталины были его рабочими. Если случалось, что «рабочие» бунтовали («впередовцы»), то он их просто выкидывал прочь. Ленин считал себя незаменимым уже по одному праву владения фирмой. И он был таковым. На резких поворотах истории только тот вождь имеет шансы на успех, кто обладает даром политического предвидения, только тот овладевает своей партией, кто предлагает ей наиболее убедительную альтернативу на путях ко власти.
Ленин был таким. Ко всему этому, Ленин был фанатик власти. Постепенно движущей силой его идей, как и идей созданной им партии, сделалась жажда власти. Власть – это «либидо» всех социальных страстей большевизма. Дорога Ленина к государственной власти лежала через победу над собственной партией. В апреле Ленин и одержал эту победу. Меньшевистская «Рабочая газета» (2 мая 1917 г.) констатировала лишь правду, когда, подводя итоги Апрельской конференции, – писала:
«Знаменитые ленинские «тезисы» перестали быть продуктом личного творчества Ленина, товаром привезенным из-за границы… 140 делегатов большевистской конференции, почти как один человек, приняли резолюции, которые в развернутом виде излагают основные мысли тех же тезисов».
Взяв бразды правления партии в свои руки, Ленин развивает исключительную активность по распространению и популяризации в народе решений Апрельской конференции. С апреля до 4 июля 1917 года в 69 печатных органах партии было опубликовано 175 статей и заметок Ленина («История КПСС», т. 3, кн. 1, стр. 85-86). Все они бьют в одну цель: ни один вопрос жизни России не может быть разрешен без перехода власти к большевикам. Печать партии – 50 газет и журналов с тиражом более 500 тысяч экземпляров – проповедует ту же идею. В первую очередь и главным образом Ленин внушает партийному активу, ее офицерскому корпусу, что идея захвата власти – не утопия и не мечта, а действительность буквально дней, недель, максимум месяцев, но не года.
В интересах организационной подготовки захвата власти Ленин перестраивает и работу ЦК. При ЦК создается новый ведущий исполнительный орган – Секретариат ЦК во главе с профессиональным революционером Я. М. Свердловым, при нем два вспомогательные учреждения: Бюро Военной организации («военка») и Бюро печати.
Секретариат ЦК развертывает вербовочную кампанию в партию людей из рабочих и солдат. Это приводит к росту партии. Через три месяца после Апрельской конференции партийная организация Петрограда, Москвы, Урала, Донбасса, Центрального промышленного района вырастает более чем в два раза. Одновременно происходит размежевание с меньшевиками. По установкам Апрельской конференции, из местных партийных организаций изгоняют тех меньшевиков, которые не признают решений этой конференции.
Публикуя решения Апрельской конференции, Ленин сопроводил их таким объяснением: «Для взятия власти… для удержания её… необходима организация, организация и организация» (Ленин, ПСС, т. 31, стр. 456). Эту организацию Ленин развертывает следующим образом:
1. Среди рабочих. Буквально на каждом крупном заводе организуются ячейки или группы партии. Во всех профсоюзах (фабзавкомах) создаются партийные фракции. 30 мая-3 июня 1917 года в Петрограде происходила Первая конференция фабрично-заводских комитетов, на которой выступали с речами Ленин и министр труда социалист Скобелев. Министр говорил о контроле правительства над производством, а Ленин предлагал рабочий контроль, «чтобы во все ответственные учреждения входило большинство рабочих и чтобы администрация… давала отчет перед авторитетными рабочими организациями» (Ленин, там же, т. 32, стр. 240). Словом, хозяевами на производстве должны быть не собственники и даже не Временное правительство, а рабочий класс с его контролем. Такая пропаганда имела успех: когда в конце конференции в Центральный Совет фабзавкомов избрали 25 человек, из них 19 человек оказались членами большевистской партии. Официальный историк говорит:
«Это позволило ЦК РСДРП(б) через ЦС ФЗК Петрограда влиять на работу фабзавкомов других городов», так как он «вплоть до октября 1917 г. фактически выполнял функции общероссийского центра» («История КПСС», т. 3, кн. 1, стр. 99).
2. Среди крестьян. Слабее всего позиция большевиков была в деревне. Достаточно сказать, что большевикам до самого захвата власти так и не удалось создать ни одной ячейки партии в деревне. Русская деревня – это монополия эсеров, этих духовных наследников народничества. Тем более интересно подчеркнуть, что большевики одним ударом политически убили эсеров тем, что не только приняли их аграрную программу (передача земли крестьянам через крестьянские комитеты), но и дискредитировали эсеровских вождей-министров, выдвинув требование захвата крестьянами помещичьих земель, не дожидаясь злополучного Учредительного собрания. С обоснованием этого требования выступил Ленин на 1 Всероссийском съезде Крестьянских Советов. Среди делегатов не было большевиков. Только маленькая «беспартийная группа» из 14 человек симпатизировала большевикам. В противовес установкам лидеров эсеров, заявлявших, что разрешение аграрного вопроса – это дело будущего Учредительного собрания, Ленин выдвинул другую программу. Эффективность программы Ленина была слишком очевидной, чтобы ее можно было назвать демагогической. Ленин сказал, что если взять самых богатых помещиков всей Европейской России, то окажется, что у 30 000 человек находится около 70 000 000 десятин земли, тогда как у 10 000 000 бедных крестьянских дворов тоже около 70-75 миллионов десятин земли, это значит, там каждый помещик имеет свыше 2 тысяч десятин, а каждый крестьянский двор только 7 десятин! Ленин заключил свою речь: «Мы хотим, чтобы сейчас, не теряя ни одного месяца, ни одной недели, ни одного дня, крестьяне получили помещичьи земли» (Ленин, там же, стр. 174). Это можно добиться, сказал Ленин, объявлением земли «всенародным достоянием». Хотя съезд был эсеровский, но протокол отмечает, что Ленина провожали «аплодисментами». Более того, эсеровская газета «Земля и Воля» отмечала, что «Последние два дня настроение на съезде было весьма напряженное. Значительная часть депутатов настаивала на том, чтобы немедленно же земля была объявлена общенародным достоянием… Наибольшая напряженность чувствовалась на другой день после доклада Ленина (23 мая)…» (Ленин, ПСС, т. 32, стр. 490).
Лед большевизма тронулся и в крестьянском океане России. Четырнадцатимиллионная русская армия – это и была переодетая в солдатские шинели крестьянская Россия. От того, как себя поведет эта Россия, зависела судьба ленинского плана захвата власти. В растущее аграрное движение России (в марте было 50 крестьянских выступлений а в мае-июне – 1600) большевики бросают нашумевший тогда лозунг: «грабьте награбленное». И крестьяне грабят, сжигают, захватывают помещичьи имения.
3. Среди солдат. Ленин великолепно понимал, что в борьбе за власть один пролетариат – ничто, если армия в решающий момент окажется на стороне правительства. Армию надо было противопоставить Временному правительству, а для этого надо давать такие лозунги, которые доходчивы, доступны простому солдатскому уму. Среди таких лозунгов первое место отводилось лозунгу «немедленный мир», положить «конец проклятой бойне» (Троцкий), отпустить солдат домой. ЦК РСДРП(б) издает директивы о создании большевистских партийных ячеек во всех полках и на кораблях. Уже к маю в Петроградском гарнизоне было около 6 тысяч большевиков, а ячейки были во всех полках («История КПСС», т. 3, кн. 1, стр. 120).
ЦК через «Военку» и через специальную газету ЦК для армии – через «Солдатскую правду» – создает особую сеть пропагандно-политической службы в армии. Связь между партией и армией становится регулярной. Только за июнь в Военную комиссию ЦК за советами и инструкциями обратились более 9 тысяч делегатов фронта и тыловых гарнизонов (там же, стр. 120). Военное Бюро Московского комитета партии объединяло более двух тысяч военных коммунистов из московского гарнизона. В Балтийском флоте партийные организации или группы были почти на всех крупных кораблях. Численность коммунистов там к лету 1917 года доходила до 3-4 тысяч человек (там же, стр. 121). Военная организация 12-й армии, стоявшей в районе Латвии, составляла более 3500 человек. Она издавала газету «Окопная правда» (там же, стр. 122).
16-23 июня ЦК провел Всероссийскую военную конференцию фронтовых и тыловых организаций. На ней были представлены 43 фронтовых и 17 тыловых организаций (26 тысяч членов партии). Доклад о текущем моменте сделал Ленин. В резолюции по этому докладу конференция записала: «Самым энергичным образом всесторонне готовить силы пролетариата и революционной армии к новому этапу революции» – то есть к захвату власти («КПСС в рез.», ч. 1, стр. 356). На конференции был утвержден Устав военных партийных организаций, в котором была установлена структура партийных организаций от ротной ячейки, как элементарной единицы, до Всероссийского бюро военных организаций при ЦК, как высшей инстанции. Во Всероссийское бюро военных организаций были избраны будущие военные руководители октябрьского переворота: Антонов-Овсеенко, Крыленко, Подвойский, Кедров, Мехоношин, Невский и др. Председателем был избран Подвойский («История КПСС», т. 3, кн. 1, стр. 125-126). 4. Среди нерусских народов. В России Ленин был единственным политиком, который еще накануне первой мировой войны прямо и открыто объявил право народов многонациональной России на самоопределение вплоть до отделения от русского государства. К удивлению своих учеников и к ужасу своих врагов, он это право признавал даже за Украиной. Расчленение России, конечно, не было целью Ленина, но путь к большевистскому завоеванию народов России он видел через признание права независимости. Это признание должно было обеспечить ему поддержку нерусских народов (около 47%!) на путях к власти. Обязанность русских большевиков признавать это право, обязанность большевиков из нерусских народов России – проповедовать невыход из России, –такова установка Ленина на путях к Октябрю. Такая тактика целиком себя оправдала. Сталин был прав, когда подводя итоги этой ленинской тактике, писал:
«Революция в России не победила бы и Колчак с Деникиным не были бы разбиты, если бы русский пролетариат не имел сочувствия и поддержки со стороны угнетенных народов бывшей Российской империи» (Сталин, «Вопросы ленинизма», стр. 51). В отношении тех народов, которые пожелают оставаться в составе России, большевики предлагали автономию национальных районов. Только впервые на I съезде Советов в июне 1917 года Ленин нашел давно искомую формулу. Признавая по-прежнему право народов на самоопределение, он предложил создать новую Россию, как федерацию республик. Он сказал: «Пусть Россия будет союзом свободных республик» (Ленин, ПСС, т. 32, стр. 286).
Гибкость тактики Ленина по национальному вопросу была продемонстрирована, когда Финляндский сейм и Украинская рада (первый «Универсал») выступили с требованиями об автономии их стран, а Временное правительство отклонило эти требования, ссылаясь на Всероссийское Учредительное собрание. Все политические партии России от меньшевиков, эсеров и до кадетов, не говоря уже о более правых группах, единодушно поддержали Временное правительство в этом конфликте. Только Ленин и его партия признали право их на автономию и даже на отделение от России. В частности, о требовании Украины Ленин писал:
«Ни один демократ, не говоря уже о социалисте, не решится отрицать полнейшей законности украинских требований. Ни один демократ не может также отрицать права Украины на свободное отделение от России» (Ленин, ПСС, т. 32, стр. 351).
Правда, в январе 1918 года, когда Украинская рада объявила независимость Украины от Советской России, то Ленин заявил: большевики признавали право на независимость украинского народа, а не украинской буржуазии и помещиков! Большевики связывали как разрешение мировых проблем, так и улучшение бытового обслуживания неизменно и всюду с одним и тем же вопросом -с вопросом о переходе власти в их руки. Только их власть могла удовлетворить любые требования. В одном из документов ЦК партии в мае 1917 года «особо подчеркивалось, что муниципальные (коммунальные) вопросы могут быть решены в интересах народа только при переходе власти к пролетариату» (История КПСС, т. 3, кн. 1, стр. 107). Так, связывая большую политику с «мелочами» быта, ЦК добивается увеличения числа депутатов большевиков в Советах и городских думах. Такая тактика имеет некоторые, хотя и не решающие успехи. Так, если в марте 1917 года в Петроградском Совете было только 40 большевиков, то в июле их стало 400. В июне из 625 депутатов в Московском Совете большевиков было 205 (там же, стр. 93, 94). На выборах в районные думы в Петрограде в мае большевики получили 20% всех голосов, а в Московской городской думе – 12% (там же, стр. 108). Это было еще далеко от большинства. При таких темпах роста влияния большевиков далеко было и до заветной цели – до завоевания власти мирным путем через советское большинство, как об этом говорилось в Апрельских тезисах».
Такой незначительный успех большевиков Ленин объяснял «дурными инстинктами»… пролетариата! В статье от 6 мая он писал:
«Есть дурные инстинкты и у пролетариев с полупролетариями: например, медленное освобождение от иллюзий мелкобуржуазного характера, медленный переход к убеждению, что «власть» надо всю взять в руки именно этого класса и только этого класса» (Ленин, ПСС, т. 32, стр. 35).
И. Г. Церетели говорит в своих «Воспоминаниях о Февральской революции», что уже начиная с мая Ленин, собственно, и готовит своих учеников к насильственному захвату власти. Церетели пишет:
«В кругу своих сотрудников, на закрытых собраниях большевистского ЦК Ленин уже с мая усердно вдалбливал своим сторонникам эти взгляды и именно этим соображением обосновывал необходимость немедленного перехода от пропаганды к вооруженной борьбе за власть» (И. Г. Церетели, Воспоминания о Февральской революции, кн. II, Париж, 1963, стр. 168).
Что Ленин был готов взять власть в свои руки даже будучи в абсолютном меньшинстве в Совете, показала реплика и выступления Ленина на I Всероссийском съезде Советов в июне 1917 года. На этом съезде были представлены 822 делегата, из которых 533 делегата принадлежали к меньше-вистско-эсеровскому блоку (285 эсеров и 248 меньшевиков), а к большевистской фракции принадлежало только 105 делегатов (там же, стр. 165, см. также «История КПСС», т. 3, кн. 1, стр. 141).
Церетели вспоминает в связи с этим свой доклад на I съезде и реплику Ленина (впрочем, этот эпизод отражен во всех большевистских писаниях о 1917 г.):
«Когда я констатировал, что в настоящий момент в России нет политической партии, которая говорила бы: дайте в наши руки власть, уйдите, мы займем ваше место. Такой партии в России нет. Ленин вдруг, неожиданно для всех, демонстративно поднялся с места и крикнул: «Есть»! Это восклицание Ленина вызвало настоящую сенсацию. В первый раз после Февральской революции лидер большевиков решился заявить, что его партия готова немедленно взять власть в свои руки» (там же, стр. 169-170).
Свое «есть» Ленин повторил и в речи на съезде 4 (17) июня: партия большевиков «каждую минуту готова взять власть целиком (аплодисменты, – смех). Вы можете смеяться сколько угодно, но если гражданин министр поставит нас перед этим вопросом рядом с правой партией, то он получит надлежащий ответ» (Ленин, там же, стр. 267).
Обосновывая тезис, что власть можно и нужно брать в свои руки, если к этому представляется удачный случай, Ленин писал немного позже, в сентябре 1917 года:
«Я продолжаю стоять на той точке зрения, что политическая партия… не имела бы право на существование, была бы недостойна считаться партией, была бы жалким нулем во всех смыслах, если бы она отказалась от власти, раз имеется возможность получить власть» (Ленин, ПСС, т. 34, стр. 290-291).
Речь Ленина на I съезде была, по словам Церетели, оглашением нового поворота в тактике большевиков – перехода от тактики мирного завоевания власти через советское большинство («Апрельские тезисы») к тактике насильственного захвата власти еще до завоевания названного большинства. Такая установка была утверждена на секретном заседании ЦК. Был назначен и день восстания – 10 июня 1917 г. В этот день была назначена вооруженная демонстрация, которая должна была кончиться восстанием и свержением Временного правительства. Впервые этот план восстания большевиков был опубликован в четвертой книге «Записок о революции» Суханова в 1922 г. Большевики данные Суханова не опровергли. Церетели не сомневается в существовании тогда такого плана у большевиков. Пересказывая Суханова, он пишет:
«На конспиративном заседании большевистского ЦК, при обсуждении вопроса о выступлении 10 июня, Ленин и его ближайшие сторонники занимали, по словам Суханова, следующую позицию: «группа Ленина не шла прямо на захват власти, но она была готова взять власть при благоприятной обстановке, для создания которой она принимала меры». Против этой осторожной тактики высказались двое членов ЦК, Сталин и Стасова, поддержанные одним из двух главных руководителей большевистской военной организации Невским: они предлагали форсировать движение и довести его, при всяких условиях, до конца. С другой стороны, два члена ЦК, Зиновьев и Каменев, высказались против выступления. Большинство ЦК отвергло оба эти крайние предложения и приняло следующий план действия, исходящий от Ленина: «Ударным пунктом манифестации, назначенной на 10 июня, был Мариинский дворец, резиденция Временного правительства. Туда должны были направиться рабочие отряды и верные большевикам полки. Особо назначенные лица должны были вызвать из дворца членов кабинета и предложить им вопросы. Особо назначенные группы должны были во время министерских речей выражать «народное недовольство», поднимать настроение масс. При надлежащей температуре настроения Временное правительство должно было быть тут же арестовано» (Церетели, там же, стр. 185).
Да, Ленин так и предлагал. Воззвание ЦК к солдатам и рабочим никакого сомнения в этом не оставляет. В этом воззвании, которое распространялось на заводах, фабриках, казармах и на улицах Петрограда 9 июня 1917 года, говорилось:
«Рабочие! Присоединяйтесь к солдатам… Все на улицу, товарищи!
Солдаты! Протяните руки рабочим… Ни один полк, ни одна рота не должна сидеть сегодня в казарме.
Все на улицу, товарищи!
Вся власть Всероссийскому Совету рабочих, солдатских и крестьянских депутатов» (Церетели, там же, стр. 204-205).
На заседании ЦК и ПК было решено под видом мирной демонстрации начать выступление 10 июня.
Задача выступления: если силы и обстановка позволят, то перевести выступление в восстание, если же обстоятельства сложатся неблагоприятно, то ограничиться вооруженной, но «мирной» демонстрацией. Однако этот план сорвал сам I Всероссийский съезд Советов, который категорически запретил любого вида демонстрации. Официальный историк пишет:
«Большевики поставлены были в довольно сложное положение. Проведение демонстрации противопоставило бы их съезду… что дало бы предлог обвинить большевиков в заговоре и расправиться с ними» («История КПСС», т. 3, кн. 1, стр. 144).
Под массивным давлением I съезда Совета, Исполкома Крестьянских Советов и собственной фракции I съезда ЦК большевиков вечером 9 июня капитулировал: он отменил выступление. Когда I съезд назначил сам мирную демонстрацию на 18 июня, то ЦК большевиков присоединился к ней под тем же лозунгами, какие он приготовил было на 10 июня: «Долой 10 министров-капиталистов!» (другие 6 были социалистами), «Вся власть Советам».
Данные Суханова и Церетели о заседании ЦК, по существу, подтверждает и большевистский официальный историк:
«6 июня было проведено совещание членов ЦК, военной организации при ЦК партии и Исполнительной комиссии Петербургского комитета. С докладом выступил Подвойский, который сообщил о решении военной организации, о влиянии большевиков в Петроградском гарнизоне и высказался за демонстрацию рабочих и солдат. Во время обсуждения выявились две точки зрения. Ленин считал целесообразным провести совместную демонстрацию рабочих и солдат против Временного правительства с требованием перехода власти к Советам. Эту точку зрения поддержали члены ЦК Свердлов и Сталин. Против демонстрации выступили Зиновьев, Каменев, Ногин… Ногин утверждал, что Ленин «предлагает революцию, когда мы в стране в меньшинстве»» («История КПСС», т. 3, кн. 1, стр. 143, см. также, «Революционное движение в России», Документы и материалы, Москва, 1959, стр. 485).
Так сорвалась первая попытка большевиков свергнуть Временное правительство и захватить власть.
Большевистские историки вовсе не считают заговор 10 июня своей неудачей. Они пишут:
«Властное требование революционных масс «Вся власть Советам!», воочию показало шаткость кадетско-меньшевистско-эсеровского правительства. И хотя июньские события не вызвали падение правительства, они протекали в условиях более обостренных классовых противоречий…» (там же, стр. 147).
Смысл цитаты ясен: свергнуть правительство большевикам на этот раз не удалось, но они убедились в возможности сделать это в ближайшем будущем.
Если со стороны смотреть, то кажется, центральный лозунг большевиков «Вся власть Советам!» означает не что иное, как «Вся власть меньшевикам и эсерам». В самом деле, даже после I съезда Советов большевики составляли маловлиятельное меньшинство как в столичном, так и провинциальных Советах. Так, в высшем советском органе – в ЦИКе, избранном на I съезде, партии были представлены следующим образом: всего депутатов – 256, из них: 104 меньшевиков, 99 эсеров, 18 близких к ним представителей мелких групп и только 35 большевиков («История КПСС», т. 3, кн. 1, стр. 142).
Поэтому переход власти в руки Советов должен был означать создание правительства меньшевиков и эсеров без участия буржуазных партий. Ленин обещал условную поддержку советскому правительству, но обещал он, будучи убежден, что власть перейдет не в руки данных Советов, я в руки большевистских Советов, которые будут созданы и переизбраны в ходе победоносного восстания. Уже на Апрельской конференции был выдвинут лозунг отзыва меньшевистско-эсеровских депутатов из Советов и замены их новыми депутатами.
События после I съезда Советов – провал наступления на фронте и новый кризис Временного правительства – привели к еще большему обострению обстановки. Катастрофически разлагается армия. После первоначального успеха июньское наступление Русской армии начало выдыхаться. Во время этого наступления на Юго-западном фронте с 18 июня по 6 июля армия потеряла 56 тысяч человек убитыми и ранеными. Но катастрофа заключалась в другом: на приказ идти в наступление роты, полки, дивизии отвечали отказом. Главнокомандующий фронтом Брусилов объяснял провал наступления тем, что никто, начиная от командира роты и кончая главнокомандующим, не пользуется властью над солдатами. Другой генерал – Клембовский – безнадежно спрашивал самого себя – что делать? «Ввести смертную казнь? Но возможно ли казнить целые дивизии? Судебное преследование? Но тогда сидела бы половина армии в Сибири…» (L.Trotzki, Geschichte der russichen Revolution, Fischer Verlag, 1967, S. 379).
Таков был результат работы солдатских комитетов в армии. В этих условиях происходит новый кризис Временного правительства: 3 июля министры-кадеты А. А. Мануйлов, В. Н. Шаховской и А. И. Шингарев заявили о своем выходе из правительства. Поводом послужило признание делегацией Временного правительства (Керенский, Церетели, Некрасов), ездившей в Киев, внутренней автономии Украины («Второй Универсал» Украинской рады). Делегация эта представила соответствующее предложение Временному правительству, но кадеты, возглавляемые своим лидером Милюковым, слышать не хотели о какой-либо, даже культурной, автономии Украины. Социалисты (Керенский, Церетели) и даже левые кадеты (Некрасов, Ефремов) находили, что в интересах консолидации революционной демократии необходимо проявлять эластичность в национальном вопросе как раз в такой многонациональной стране, как Россия.
Новый кризис правительства и провал нового наступления на фронте явились для большевистского ЦК желанными условиями попытаться еще раз поднять восстание под лозунгом «Вся власть Советам!» По-прежнему тактика ЦК следующая: организовать вооруженную демонстрацию солдат, красной гвардии и рабочих. Демонстрация должна направиться не к Мариинскому дворцу (резиденции Временного правительства), как в апреле, а к Таврическому дворцу (резиденции Советов), как в феврале 1917 года, когда там находилась Дума. Демонстранты предложат Советам – Петроградским и Всероссийскому ЦИК Советов – взять всю власть теперь в свои руки. Если в ходе демонстрации выяснится, что соотношение сил сложилось в пользу большевиков, а Советы капитулируют перед ультиматумом демонстрантов, то есть повстанцев, то большевики берут власть. Если же Советы и Временное правительство окажутся хозяевами положения, то большевики распустят демонстрацию. Но при всех условиях, демонстрация должна именоваться неорганизованной, стихийной; большевики ее, по словам сталинского учебника, решили только возглавить, чтобы «придать ей мирный и организованный характер» («История ВКП(б). Краткий курс», 1946, стр. 186).
Новейшая официальная «История КПСС», рисует дело немного по-другому. Там сказано, что ЦК и ПК на специальном совещании «постановили провести 4 июля мирную и организованную демонстрацию под лозунгом «Вся власть Советам!» Совещание отклонило предложение Каменева избежать общегородской демонстрации, ограничившись митингами. Не нашло поддержки и предложение Троцкого выйти на улицу без оружия» (там же, т. 3, кн. 1, стр. 150). Что демонстрация не была стихийной и что большевики собирались, если удастся, захватить власть, доказывает и само «обращение» ЦК и ПК в ночь с 3 на 4 июля:
«Товарищи рабочие и солдаты Петрограда!.. Пусть Всероссийский Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов возьмет всю власть в свои руки. Такова воля революционного населения Петрограда… Вчера революционный гарнизон Петрограда и рабочие выступили, чтобы провозгласить этот лозунг: вся власть Советам. Это движение, вспыхнувшее в полках и на заводах, мы зовем превратить в мирное, организованное выступление всего рабочего, солдатского и крестьянского Петрограда» (И. Церетели, «Воспоминания о Февральской революции», кн. II, стр. 289).
Это воззвание с раннего утра большевики распространяли по полкам и заводам. Оно находило широкий отклик.
Как Советы, так и Временное правительство были хорошо осведомлены, что готовится не стихийная демонстрация, а проба сил, и, если удастся, захват власти ЦК партии большевиков. Чем больше большевики подчеркивали мирный характер демонстрации, тем меньше им верили. Очень интересен эпизод, который в связи с этим рассказывал И. Церетели: на одно из заседаний Совета явился Сталин, чтобы сообщить Совету, что массы солдат и рабочих Петрограда рвутся на улицу, но что «большевистская партия разослала своих агитаторов в полки и на заводы, чтобы удержать их от выхода на улицу. Сделав это заявление в самой категорической форме, Сталин обратился к председателю с просьбой внести в протокол это его заявление и вместе со своими товарищами покинул заседание… Чхеидзе сказал мне с усмешкой: «Теперь положение довольно ясно». Я его спросил, в каком смысле он считает положение ясным. «В том смысле, – ответил Чхеидзе, – что мирным людям незачем заносить в протокол заявления об их мирных намерениях» (И. Церетели, там же, стр. 267).
Между ЦК партии и Петроградским и районными комитетами было правильное и точное распределение ролей. ПК и районные комитеты призваны были организовать «стихийное движение» массы, рвущейся на улицу, на восстание, а ЦК партии должен был играть роль «организующего» и «сдерживающего» фактора, пока велось прощупывание сил и решимости врага. Эту двойную роль ЦК (чтобы в случае неудачи создать себе алиби) отмечает и И. Церетели, когда пишет:
«Характерно было поведение большевистского ЦК, который до 11 часов вечера 3 июля выдерживал роль противника выступления солдатских и рабочих масс на улицу. Этот высший орган большевистской партии стремился создать впечатление, что призывы к выступлению, начатые агитаторами партии с 4 часов пополудни и поддержанные сначала районными комитетами, а затем и Петроградским комитетом партии, делались без его согласия и под давлением стихийно возникшего движения масс» (там же, стр. 298).
Конспирация по созданию алиби для ЦК была настолько строгая, что даже Ленина ЦК направил под видом болезни на дачу Бонч-Бруевича под Петроградом, но 4 июля он вернулся в резиденцию ЦК.
Началась вооруженная демонстрация 4 июля рабочих, солдат и кронштадских матросов. Большевистские историки называют число участников в 500 тысяч человек, И. Церетели говорит лишь о нескольких десятках тысяч. Как бы там ни было, демонстрация оказалась довольно внушительной, одних вооруженных матросов, привезенных большевиками из Кронштадта, оказалось около 10 тысяч. Демонстрация сначала направилась к зданию ЦК, который находился в особняке артистки Кшесинской. Там демонстранты потребовали выступления Ленина, но Ленин предложил выступить Луначарскому. Его неопределенным выступлением толпа осталась недовольна. Тогда вышел сам Ленин. Но и Ленин был нарочито двусмысленным. С одной стороны, Ленин говорил толпе, что она должна проявить «выдержку», а с другой, требовал от неё «стойкости», но подчеркивал, что при всех условиях должен победить и победит лозунг «Вся власть Советам!». (Ленин, ПСС, т. 34, стр. 24).
После этого толпа во главе с членами ЦК направилась к Таврическому дворцу (резиденция Советов) с требованием к Советам немедленно взять всю власть в свои руки. Однако и тут большевистские лидеры проявляют двоедушие. Церетели вспоминает:
«Когда ожесточенные толпы манифестантов, собравшихся перед Таврическим дворцом, пытались переходить от слов к действиям и арестовать министров-социалистов, в которых они усматривали главных противников установления советской власти, то они видели, что больше всего такие действия пугали их признанных лидеров, представителей большевистской партии» (Церетели, там же, стр. 306).
Министра земледелия эсера Чернова, который вышел, чтобы успокоить толпу, матросы арестовали и усадили в автомобиль, намереваясь увезти его. Тогда по предложению Чхеидзе представители левых в Советах – Троцкий, Каменев, Луначарский и Мартов – вышли к толпе, чтобы освободить Чернова. Что тогда произошло, Л. Троцкий описывает со слов руководителя матросов Раскольникова: «Лев Давидович произнес короткую речь, закончив её вопросом: «Кто за насилие над Черновым, пусть поднимет руку?» «Никто не вымолвил ни слова возражения – гражданин Чернов, вы свободны», – торжественно произнес Троцкий» (Троцкий, «Моя жизнь», ч. II, стр. 33.)
Вопреки ожидания большевиков, лидеры Советов не только не ударились в панику, а, наоборот, проявили решимость подавить восстание. С самого начала стало ясно, что ЦК большевиков именно и рассчитывал на капитуляцию советских лидеров под влиянием внушительной вооруженной демонстрации. Церетели вспоминает:
«4 июля было кульминационным пунктом июльского восстания, и соединенное заседание исполкомов Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов в этот день имело решающее значение для хода восстания. Большевистский ЦК с особенным вниманием следил за этим заседанием, т. к. Ленин и его сторонники уже совершенно определенно ставили в этот день попытку захвата власти в зависимость от того, согласится или нет советское большинство, под влиянием уличных демонстраций, на образование однородного чисто советского правительства. Большевики ясно понимали, что если им удастся провести первый этап захвата власти под эгидой соглашения с центральными органами революционной демократии, то главная опасность, которая им угрожала, – приход войск в Петроград для восстановления порядка, – была бы устранена» (Церетели, там же, стр. 319-320).
Через заседания Советов проходили делегации за делегациями, требуя взятия всей власти Советами, а Ленин и Троцкий, не участвуя в прениях, присутствовали на хорах и оттуда следили за прениями. За переход власти к Советам высказался даже и лидер меньшевиков-интернационалистов Мартов, находившийся в оппозиции к официальному меньшевистскому руководству (ОК).
Однако большинство Советов перешло от слов к делу: силами верных Совету и Временному правительству частей Петроградского гарнизона восстание было подавлено. С обеих сторон было много убитых и раненых. Когда же большевистскому ЦК стало известно, что к Петрограду движется сводный отряд с фронта для наведения порядка, то по поручению ЦК Зиновьев выступил ночью 4 июля со следующим заявлением:
«Наша партия сделала все, чтобы сообщить стихийному движению организованный характер и в настоящий момент наша партия редактирует воззвание к рабочим и солдатам Петрограда: не выходить на улицу, прекратить демонстрации (возгласы: после гор трупов!)» (Церетели, там же, стр. 330).
Этим заявлением ЦК признал свое фиаско при попытке захватить власть. ЦК, однако, не признал своего окончательного поражения и не терял надежды в будущем повторить эту попытку. В упомянутом Зиновьевым воззвании ЦК и ПК предложили рабочим и солдатам очистить улицы, но указали одновременно: «Цель демонстрации достигнута. Лозунги передового отряда рабочего класса и армии показаны внушительно и достойно… Будем продолжать готовить свои силы…» («История КПСС», т. 3, кн. 1, стр. 152). Троцкий вспоминает о настроении Ленина после июльского восстания:
«5 июля утром я виделся с Лениным. Наступление масс уже было отбито. «Они теперь нас перестреляют, – говорил Ленин, – самый подходящий момент для них». Но Ленин переоценил противника… – не его злобу, а его решимость и способность к действию» (Л. Троцкий, Моя жизнь, ч. II, Берлин, 1930, стр. 34).
Впоследствии Сталин признавал, что выступление 3-4 июля было «пробой сил», рассчитанной как «первый удар» восстания, если противник окажется слабее восставших. Вот его рассуждение:
«Иногда партия, проделав подготовительную работу к решительным выступлениям, и, накопив, как ей кажется, достаточное количество резервов, считает целесообразным совершить пробное выступление, испробовать силы противника, проверить боевую готовность своих сил… Она («проба сил») есть нечто среднее между демонстрацией и восстанием… При благоприятных условиях она может развиться в первый удар (выбор момента), в восстанье (выступление нашей партии в конце октября), при условиях неблагоприятных она может поставить партию перед угрозой прямого разгрома (демонстрация 3-4 июля 1917 года). Поэтому целесообразнее всего производить пробу сил, когда «плод созрел»… Делая пробу сил, партия должна быть готова ко всему» (И. Сталин, Соч., т. 5, стр. 75-76).
Уже этого авторитетного свидетельства достаточно, чтобы сделать общий вывод: 3-4 июля ЦК партии сделал «пробу сил», пробу захвата власти путем восстания, но потерпел на этот раз поражение. Временное правительство закрыло большевистские газеты, дало приказ об аресте лидеров ЦК за государственную измену и за организацию вооруженного восстания. Ленин и Зиновьев были обвинены в шпионаже в пользу Германии. 12 июля была введена смертная казнь на фронте за дезертирство. 5 июля фракция большевиков ЦИК Советов попросила создать советскую комиссию по расследованию обвинения Ленина и Зиновьева. 7 июля сам Ленин направил письмо в ЦИК Советов, в котором дал согласие на свой арест, если приказ правительства будет утвержден ЦИКом. Ленин писал:
«В Бюро Центрального Исполнительного Комитета. Сейчас только, в 31/4 часа дня, 7 июля, я узнал, что у меня на квартире был сегодня ночью обыск, произведенный, вопреки протестам жены, вооруженными людьми, не предъявившими письменного приказа. Я выражаю свой протест против этого, прошу Бюро ЦИК расследовать это прямое нарушение законов. Вместе с тем я считаю долгом официально и письменно подтвердить то, в чем, я уверен, не мог сомневаться ни один член ЦИК, именно: что в случае приказа правительства о моем аресте и утверждения этого приказа ЦИКом, я являюсь в указанное мне ЦИКом место для ареста. Член ЦИК Владимир Ильич Ульянов (Н. Ленин) Петроград, 7/VII 1917» (Ленин, ПСС, т. 49, стр. 445).
Это письмо Ленина было хорошо придуманным и правдоподобным трюком. Ему нужно было время, чтобы скрыться. Он его и получил.
В самом деле, уже после заявления большевистской фракции Бюро ЦИК Советов обсудило его на своем заседании от 5 июля. В полном согласии с заявлением большевистской фракции оно постановило:
«В связи с распространившимся по городу и проникшими в печать обвинениями Н. Ленина и других политических деятелей в получении денег из темного немецкого источника, исполком доводит до всеобщего сведения, что им, по просьбе
представителей большевистской фракции, образована комиссия для расследования дела. Ввиду этого, до окончания работ комиссии, Исполком предлагает воздержаться от распространения позорных обвинений и от выражения своего отношения к ним и считает всякого рода выступления по этому поводу недопустимыми».
Это постановление было опубликовано в органе Советов – в «Известиях» от 6 июля 1917 г. (И. Церетели, там же, стр. 341).
Надо заметить, что советское большинство, его лидеры (Чхеидзе, Церетели, Дан, Гоц и др.) сделали все, что в их силах, чтобы в печать не попало сообщение министра юстиции Переверзева о связях Ленина с Германским генеральным штабом, В этом сообщении говорилось, что Ленин через доверенных лиц получал крупные суммы денег от немцев. Доверенными лицами являлись в Стокгольме большевик Ганецкий (Фюрстенберг), старый друг и ученик Ленина, Парвус (доктор Гельфанд), учитель и старый друг Троцкого, а в Петрограде адвокат большевик М. Ю. Козловский и родственница Ганецкого – Суменсон. В сообщении говорилось, что «Военной цензурой установлен непрерывный обмен телеграммами политического и денежного характера между германскими агентами и большевистскими лидерами» (Церетели, там же, стр. 333).
ЦК большевиков направил грузина Сталина к председателю Исполкома Советов грузину Чхеидзе, чтобы он и министр-социалист Церетели (тоже грузин) приняли меры против публикации этого сообщения газетами. Результат визита Сталина Церетели описывает так:
«От имени ЦК Сталин просил Чхеидзе, чтобы он, от своего имени, как председатель Совета, и от имени Церетели, как члена правительства, обратился ко всем газетам с просьбой не опубликовывать этот документ. Чхеидзе спросил меня, согласен ли я на это и, когда я ему ответил утвердительно, сейчас же передал по телефону эту просьбу» (Церетели, там же, стр. 334).
Все-таки одна правая газета («Живое слово») опубликовала это сообщение, переданное ей большевистским членом II Думы Алексинским и бывшим политкаторжанином Панкратовым. 22 июля газеты опубликовали сообщение прокурора о расследовании дела Ленина. В первой реакции Ленина на это содержались два заведомо неверные утверждения, которые опровергаются документами самого Ленина. Они следующие. В «письме в редакцию «Новой жизни» от 11 июля Ленин, говоря о том, что его «впутывают в коммерческие дел» Ганецкого и Козловского», заявляет, что «мы вообще ни копейки денег ни от одного из названных товарищей ни на себя лично, ни на партию не получали»» (Ленин, ПСС, т. 34, стр. 7). В другом месте, в статье «Ответ» (22-26 июля 1917 г.) Ленин писал: «Прокурор играет на том, что Парвус связан с Ганецким, а Ганецкий связан с Лениным! Но это прямо мошеннический прием, ибо все знают, что у Ганецкого были денежные дела с Парвусом, а у нас с Ганецким никаких» (Ленин, ПСС, т. 34, стр. 31). Таким образом, Ленин утверждал, что у него «никаких дел» с Ганецким не было… Когда Ленин писал свою статью в газете «Рабочий и солдат» от 26 и 27 июля 1917 года, конечно, никто ничего не знал о большой и регулярной переписке между ним и Ганецким. Это стало известно только после прихода Ленина и Ганецкого к власти. Ганецкий был близким сотрудником и даже другом Ленина. От польских большевиков при поддержке Ленина он был включен в состав пробольшевистского ЦК на V съезде РСДРП. Уезжая в апреле в Россию, Ленин создал в Стокгольме Заграничное бюро ЦК РСДРП (б), во главе которого был поставлен Ганецкий, как агент ЦК, за которого Ленин заступался открыто (Ленин, там же, т. 49, стр. 441). Кроме того, в Сочинениях Ленина, в томе 49, опубликовано 8 личных писем и 7 телеграмм Ленина к Ганецкому. В этих письмах Ленин Ганецкого иначе не называл, как «дорогой друг», «дорогой товарищ» и один раз даже по-немецки: «Werter Genosse». Их содержание интересно и по существу. Они не оставляют никакого сомнения, что Ганецкий был с февраля 1917 года главным снабженцем Ленина деньгами, предназначенными не лично для Ленина, а для партии. Вот некоторые выдержки этих писем.
В начале войны Я. С. Ганецкий, сам не имея денег, просил их у Ленина. Ленин ответил 28 ноября 1914 г.:
«Дорогой друг! Я мог бы дать Вам взаймы, если бы была какая бы то ни было возможность… Виктор твердо обещал мне прислать денег: я немедленно вышлю и Вам…» (Ленин, ПСС, т. 49, стр. 7-8).
Собираясь выезжать через Германию и Скандинавию в Россию, 1 апреля 1917 года, Ленин телеграфирует Ганецкому:
«Выделить две тысячи, лучше три тысячи, крон для нашей поездки» (там же, стр. 425).
После возвращения в Россию 12 апреля Ленин пишет в Стокгольм Ганецкому и Радеку:
«Дорогие друзья! До сих пор ничего, ровно ничего: ни писем, ни пакетов, ни денег от вас не получили… Будьте архи-аккуратны и осторожны в сношениях» (там же, стр. 437).
21 апреля 1917 г. Ленин пишет Ганецкому:
«Деньги две тысячи от Козловского получены… В общем выходят около 15 большевистских газет» (там же, стр. 438).*)
Вопрос вовсе не в том, получал ли большевистский ЦК за границей в лице его руководителей Ленина и Зиновьева через агентов ЦК Ганецкого, Карла Радека и Козловского деньги из германских

*) Эти последние два письма Ленина, разоблачающие его связь с немцами через сотрудника Парвуса – Ганецкого, – Сталин предложил опубликовать, без ведома больного Ленина, еще в 1923 году, когда он узнал, что Ленин его хочет политически похоронить («Завещание» Ленина). Поскольку Ленин и после прихода к власти продолжал отрицать свою связь с Парвусом и немцами через Ганецкого, то опубликование этих писем (журнал «Пролетарская революция», № 9, 1923 г.) произвело на партию впечатление взорвавшейся бомбы. Сталин же этим актом как бы напомнил Ленину – смотри, не храбрись уж слишком, когда у самого «рыльце в пушку»!

источников (фонды министерства иностранных дел и Генерального штаба). Вопрос не стоит даже и так – знал ли лично Ленин, откуда в его кассу текут огромные суммы на организацию революции. Невыясненными надо считать другие вопросы, а именно:
1. во сколько обошлась германскому правительству организация в России антигосударственной и антивоенной пропаганды?
2. было ли в курсе дела русское Бюро ЦК?
3. какие другие революционные организации в России, кроме большевиков, субсидировало германское правительство?
В деле разгрома демократической России, в деле организации внутри России гражданской войны, в деле выхода России из войны, в деле захвата власти антивоенной и антипатриотической революционной партией интересы кайзера и Ленина шли рука об руку. Ленин не был бы успешным большевиком, а был бы жалким проповедником секты социалистических фанатиков, если бы он отказался от принятия германской помощи по каким-либо моральным соображениям. Еще Макиавелли учил, что политика и мораль противопоказаны друг другу и что для достижения цели все средства хороши. К тому же, сам Ленин говорил: «Всякую такую нравственность, взятую из внечеловеческого понятия, мы отрицаем… Мы говорим, что наша нравственность подчинена вполне интересам классовой борьбы пролетариата» (Ленин, ПСС, т. 41, стр. 309).
Из всех важных разоблачений о немецких деньгax при жизни Ленина надо выделить выступление известного деятеля немецких социал-демократов Эдуарда Бернштейна в центральном органе СПД «Vorwarts» от 14 января 1921 г. Бернштейн писал: «Ленин и его товарищи действительно получили от императорской Германии огромные суммы. Я узнал об этом в конце декабря 1917 г. …Речь идет о почти невероятных суммах, во всяком случае свыше 50 миллионов золотых марок, – иными словами, о столь крупных суммах, что у Ленина и его товарищей не могло остаться места для сомнения, из каких источников они притекали. Я, конечно, знаю, какое большое значение с точки зрения военной политики тройственного союза придавалось финансированию большевистской акции. Тот самый военный, который первый сообщил мне об этом деле, передал мне также слова, сказанные ему видным членом парламента одной из союзных (с Германией) стран, что это финансирование – «мастерской ход Германии…» Одним из последствий их действий в этой области был Брест-Литовск, и презрительно высокомерное поведение там представителей германского военного командования, вероятно, еще не изгладилось из памяти Троцкого и Радека. Ведший с ними переговоры генерал Гофман, у которого они были в руках в двояком смысле, давал это им сильно чувствовать… Если верна моя информация, Ленин на обвинения, выдвинутые в свое время против него Антантой, будто бы ответил, что никому нет дела до того, откуда он брал деньги. Совершенно неважно, какие цели преследовали деньгодаватели, – он, Ленин, прибывавшие к нему деньги употребил на социальную революцию, и этого достаточно» (цитирую по Церетели, там же, стр. 338-339).
Ни Ленин, ни ЦК большевиков никогда не давали опровержения этого обвинения, оставаясь неизменно при утверждении, что все это клевета. Ленин писал в связи с этим обвинением в конце июля 1917 года:
«Само собой разумеется, что за все решительно шаги и меры ЦК нашей партии, как и вообще нашей партии в целом, я беру на себя полную и безусловную ответственность» (Ленин, ПСС, т. 34, стр. 21).
Ленин предпочитал отвечать вне досягаемости суда, прокурора и даже комиссии ЦИК, которая была создана по его же предложению.
На VI съезде партии (июль-август 1917 г.) специально обсуждался вопрос о явке Ленина и Зиновьева на суд. Группа делегатов (Володарский, Мануильский, Лашевич) внесла на съезд проект резолюции, в которой говорилось, что съезд разрешает Ленину и Зиновьеву «отдать себя в руки власти», если будет дана гарантия их личной безопасности («История КПСС», т. 3, кн. 1, стр. 179). Но съезд, по требованию тех, которые были больше в курсе дела (Орджоникидзе, Дзержинский, Скрыпник, Шлихтер), отверг эту резолюцию.
Современники, как и историки из враждебного Ленину лагеря, слишком упрощенно ставили вопрос о Ленине, как об «агенте Германского генерального штаба». Ленин не был из тех людей, которых вербуют разведки, он был из тех, которые сами вербуют вражескую разведку. Поэтому в широком политическом смысле слова не Ленин был агентом германского правительства, а, наоборот, германское правительство сделалось финансовым агентом Ленина для организации революции в России. Поэтому не германское правительство, а ЦК большевиков в лице Ленина ставил и условия получения денег, а именно: Ленин делает с деньгами что хочет, как он хочет и где он хочет и отвечает только перед самим собою. Поэтому-то Ленин организует пропаганду на немецкие деньги не только против русского правительства, но он организует на эти же немецкие деньги пропаганду и против немецкого правительства! Организацию коммунистической революции в России Ленин органически связывает с такой же организацией коммунистической революции в Германии. Деньгодаватели это знают точно, но думают перехитрить Ленина. Однако хитрость не удалась. Ленин в России победил. Под влиянием русской революции германская революция смела германскую монархию, хотя германский Ленин был предупрежден (убийство Карла Либкнехта и Розы Люксембург). «Николай II такой же разбойник, как и кайзер Вильгельм», «Временное правительство в Петрограде такое же разбойничье империалистическое правительство, как и кайзерское правительство в Берлине», – эти лозунги постоянно присутствуют во всех писаниях Ленина и большевиков. Что касается юридической стороны дела о «немецких деньгах», то вопрос этот в принципе уже выяснен. В Лондоне в 1958 году в издательстве «Oxford University Press» вышел сборник документов, изданных Z. А. В. Zeman. Сборник называется «Germany and the Revolution in Russia 1915-1918» (документы из архива германского министерства иностранных дел). Здесь приведем только две выдержки из этих документов:
1. Государственный секретарь министерства иностранных дел Германии Kuhlmann пишет от 29сентября 1917 года:
«Большевистское движение никогда бы не достигло того масштаба или влияния, какое оно имеет сегодня, без нашей продолжительной поддержки» (стр. 70, документ № 71).
2. Тот же Kuhlmann пишет 3 декабря 1917 года: «Россия казалась слабейшим звеном во вражеской цепи. Поэтому задача заключалась в том, чтобы постепенно отвязать его (звено), и, если возможно, оторвать его. Такова была цель диверсионной деятельности, которую мы организовали в тылу России, – в первую очередь в виде поощрения сепаратистских тенденций и поддержки большевиков. Этого не случилось, пока большевики не получили от нас постоянно возрастающих фондов через различные каналы и под различными ярлыками. Таким путем они оказались в состоянии развернуть свой главный орган «Правда», организовать энергичную пропаганду и ощутимо расширить первоначально узкий базис своей партии» (стр. 44, док. № 94).
Удивительнее всего, что большевики даже после прихода к власти продолжали брать деньги у немцев – так, 10 ноября 1917 года большевики получили на политическую пропаганду 15 миллионов марок, а после подписания сепаратного Брестского мира германский посол в Москве г. Мирбах 13 мая 1918 года предложил своему правительству поддерживать большевиков и дальше; Берлин ответил полномочием Мирбаху использовать для этой поддержки 40 миллионов марок (там же, документы №№ 75, 92, 124, 128, 129, 131, 132, 133, 135). Как Z. Zeman, так и Л. Шапиро полагают, однако, что поскольку Мирбах был убит 6 июля 1918 года, деньги не дошли до России (Zeman, цит. пр., стр. 137; L. Schapiro, The Communist Party of the Soviet Union, p. 184). В свете всего этого становится ясным, что Ленин не мог явиться на суд Временного правительства. Вполне прав поэтому и большевистский историк, который писал «о серьезнейшей ошибке Сталина по вопросу о явке Ленина на реакционный суд»… Цитируя тогдашнего секретаря ЦК КПСС, он пишет: «Секретарь ЦК КПСС Л. Ф. Ильичев отмечал, что в период культа личности считалось недопустимым писать о серьезнейшей ошибке Сталина по вопросу о явке Ленина на реакционный суд в 1917 г. В «Кратком курсе» необоснованно утверждалось, что на VI съезде Сталин «решительно высказывался против явки Ленина на суд». Любопытно заключение автора: «На съезде (VI съезд) были делегаты, которые поддавшись атмосфере Советов, конституционным иллюзиям, наивно полагали, будто суд над Лениным превратится в разоблачение Алексинских, Церетели и компании, что партия выйдет победителем из этого процесса» (Ж. «Вопросы истории КПСС», № 4, 1962, стр. 46, 48).
Что верно, то верно. Партия действительно не могла выйти победителем из этого процесса, ибо факты были против нее.

Глава 11
ЦК ПОСЛЕ ИЮЛЬСКОГО ВОССТАНИЯ
После июльского восстания начинается новый этап или, как выражается Ленин, «новый цикл» в подготовке большевистской революции. Ленин характеризует новый этап как качественно отличный от старого этапа в том отношении, что ставка Ленина на «мирное» взятие власти через Советы («Вся власть Советам!») бита, она оказалась нереальной ввиду антибольшевистской политики большинства Советов, ввиду участия Советов в подавлении июльского восстания. Поэтому Ленин констатирует, что «двоевластие» кончилось, новое правительство Керенского (8 июля Керенский стал вместо Львова председателем правительства) есть не что иное, как орудие победившей контрреволюции, а Советы превратились в «фиговый листок» этой контрреволюции. Отсюда Ленин снимает лозунг «Вся власть Советам!» и заявляет: отныне путь ко власти лежит не через Советы, а через вооруженное восстание. В статье «Политическое положение» от 10 июля 1917 года Ленин говорит:
«Всякие надежды на мирное развитие русской революции исчезли окончательно… Лозунг перехода всей власти к Советам был лозунгом мирного развития революции, возможного в апреле, в мае, июне, до 5-9 июля, то есть до перехода фактической власти в руки военной диктатуры. Теперь этот лозунг неверен… никаких иллюзий мирного пути больше. …Цель вооруженного восстания может быть лишь переход власти в руки пролетариата, поддержанного беднейшим крестьянством для осуществления программы нашей партии» (Ленин, ПСС, т. 34, стр. 5).
Но Ленин делает одно серьезное предупреждение своей партии: партия «не бросая легальности, но и ни на минуту не преувеличивая ее, должна соединить легальную работу с нелегальной, как в 1912-1914 годах» (там же). Другими словами, из Советов не уходим, но на них при данном их составе больше не полагаемся как на орудие захвата власти. Дорога к власти лежит через полную изоляцию меньшевиков и эсеров.
Впоследствии, после победы большевиков, Ленин в работе «Детская болезнь левизны в коммунизме» выдвинул положение, которое гласит, что путь победы коммунистической революции на Западе лежит только через изоляцию политического и организационного влияния социал-демократических партий в рабочем классе. Это положение Ленин возводит в непреложный закон любой коммунистической революции.
Выдвинув новые задачи и новые лозунги, Ленин, вместе с Зиновьевым, укрылся от властей. Сначала они жили в шалаше у озера Разлив, потом в августе-сентябре пробрались в Финляндию, где по существу были на полулегальном положении.
ЦИК Советов по предложению меньшевиков и эсеров (резолюция Дана) осудил поведение Ленина и Зиновьева. ЦИК признавал себя «заинтересованным в суде над большевиками, обвиняемыми в мятеже и в получении немецких денег» и пока такой суд состоится, ЦИК устранял их из своего состава. «Экзекуция, учинённая ЦИК над Лениным и Зиновьевым, была, по существу, вполне справедлива, но это не значит, чтобы она была политически допустима», – говорит по этому поводу Суханов (Н. Суханов, «Записки о революции», кн. V, стр. 50).
Каменев, Луначарский, Крыленко, Мехоношин, Коллонтай, Раскольников (большевистский комиссар в Кронштадте) были арестованы. Троцкий опубликовал в газетах открытое письмо-вызов на имя Временного правительства, заявляя, что если Ленин – немецкий шпион, то он, Троцкий, – тоже немецкий шпион. Поэтому он требовал от правительства распространить и на него приказ об аресте. Дан заметил (устами депутата Булата), что Троцкий все-таки благоразумно умолчал свой адрес в письме к правительству. Однако правительство скоро нашло адрес Троцкого и удовлетворило его просьбу: Троцкого тоже арестовали.
Но большевистская фракция ЦИК Советов, как и фракция Петроградского Совета, продолжала существовать и функционировать легально. Правда, Сталин там редко показывался, но член ЦК Ногин, большевистские лидеры Рыков, Рязанов и руководитель меньшевиков-интернационалистов Мартов, в полном согласии с Лениным, резко критиковали на заседании Советов политику как Временного правительства, так и лидеров Советов.
Хотя Временное правительство закрыло издания большевиков, заняло дом Кшесинской, издало приказ об аресте Ленина и Зиновьева, арестовало Каменева и Троцкого, оно тем не менее не объявило ни партию большевиков, ни ее ЦК преступными, мятежными организациями. Оно винило отдельных лиц, а не организацию. В силу этого ЦК большевиков, большевистские фракции в Советах, большевистские партийные комитеты Петрограда, Москвы, провинций, большевистские фабрично-заводские комитеты, наконец, Военная организация ЦК партии («военка») остались не только в полнейшем контакте, но и политически и организационно боеспособными. Ленин отсутствовал только физически, но политически своими бесконечными записками и письмами, а также через постоянного связного (Шотман), он присутствовал на заседаниях ЦК. Собственно, его даже не искало правительство, может быть, довольное тем, что он сам исчез с легальной арены.
Поэтому руководящие органы партии беспрепятственно продолжают работу по подготовке нового восстания. 13-14 июля в Петрограде происходит расширенное совещание ЦК. Хотя большевистские историки и указывают на то, что это совещание происходило нелегально, но сам широкий круг участников говорит об обратном. Кроме членов ЦК, на нем участвовали: представители Петроградского комитета, Военной организации, Московского областного бюро, Московского городского комитета, Московского окружного комитета, плюс обслуживающий персонал.
Совещание ЦК обсудило положение, создавшееся для партии после июльского восстания, но не согласилось с Лениным как в отношении общей оценки политического положения, так и снятия лозунга «Вся власть Советам!» Расширенное совещание ЦК считало, что установилась не военная диктатура контрреволюции, а «диктатура Керенского, Церетели, Ефремова», что это «представительство мелкой крестьянской буржуазии, за которой идет часть рабочих» и что между этой диктатурой мелкой буржуазии и правым крылом «идет в настоящее время торг» и что «контрреволюция от нападения на большевиков переходит уже к нападению на Советы и партии советского большинства… роль Советов падает» («КПСС в рез.», ч. 1, стр. 369).
Резолюция совещания ЦК призывала создать такую власть, которая даст мир, землю, рабочий контроль. Резолюция указывала, что такую власть по-прежнему можно получить только через Советы, а именно данные Советы. Вопреки Ленину в ней говорилось: «Добиваясь сосредоточения всей власти в руках революционных пролетарских и крестьянских Советов, мы полагаем, что только при выполнении вышеуказанной программы эта власть может осуществить задачи революции» (там же, стр. 369-370).
После марта-апреля (до возвращения Ленина) уже второй раз Сталин открыто предъявлял свои претензии на роль вождя партии. В мартовско-апрельские дни он эти претензии делил с Каменевым, но теперь и Каменев отпал ввиду его ареста. Среди оставшихся на воле членов ЦК у Сталина конкурентов не было (Ногин, Милютин, Свердлов, Смилга, Федоров). Поэтому вся работа ЦК, происходила под непосредственным водительством Сталина.
Хотя на руках делегатов были цитированные нами выше тезисы Ленина «Политическое положение», совещание ЦК приняло свою явно антиленинскую резолюцию, предложенную Сталиным. Советский партийный историк склонен преуменьшить значение этого факта, хотя и вынужден его отметить:
«Резолюция совещания не давала ясного ответа на такие вопросы текущего момента: в чьих руках находится власть и как относиться к лозунгу «Вся власть Советам!»» («История КПСС», т. 3, кн. 1, стр. 167).
Это неверно. Читатель видел выше, что резолюция давала такие ответы, но только прямо противоположные тем ответам, которые давал Ленин, а именно – власть находится не в руках военной диктатуры контрреволюции, как Ленин писал, а в руках диктаторов эсера Керенского, меньшевика Церетели и прогрессиста Ефремова, что же касается лозунга «Вся власть Советам!», то ЦК и актив партии не считают нужным снять его. Отсюда на протяжении всего июля и до начала августа Ленин упорно и систематически борется со своим ЦК за выправление линии ЦК в духе тезисов «Политическое положение» и за отмену резолюции июльского расширенного заседания ЦК.
В статье «К лозунгам» Ленин косвенно критикует резолюцию расширенного совещания ЦК и объясняет, почему ЦК должен снять лозунг «Вся власть Советам!» Он пишет:
«Слишком часто бывало, что, когда история делает крутой поворот, даже передовые партии более или менее долгое время не могут освоиться с новым положением, повторяют лозунги, бывшие правильными вчера, но потерявшие всякий смысл сегодня, потерявшие смысл «внезапно» настолько же, насколько «внезапен» был крутой поворот истории. Нечто подобное может повториться, по-видимому, с лозунгом перехода всей государственной власти к Советам» (Ленин, ПСС, т. 34, стр. 1.0).
Ленин открыто борется против ЦК, который считает ошибочным снятие лозунга «Вся власть Советам!» Он говорит, возражая ЦК: «Лозунг перехода власти к Советам звучал бы теперь как донкихотство или как насмешка» (там же, стр. 12).
Ленин требует от ЦК оперировать не старыми, до-июльскими категориями, а новыми: данные Советы нас предали, мелкая буржуазия в лице меньшевиков и эсеров нас предала, а поэтому надо готовить вооруженное восстание не только против Временного правительства, но и против данных Советов в лице Чхеидзе, Церетели, Дана, Чернова. Ленин против всякого «морализирования» в политике. Он не при всех условиях против мелкобуржуазных партий. Если, например, они осудят своих лидеров и станут на точку зрения «пролетарской партии», он готов их поддержать. В той же статье он так и говорит: «для пользы дела пролетариат поддерживает всегда не только колеблющуюся мелкую буржуазию, но и крупную буржуазию» (стр. 13). Но сейчас положение другое. Один цикл партийно-политической борьбы с 27 февраля по 4 июля – закончился, «начинается новый цикл, в который входят не старые классы, не старые партии, не старые Советы, а обновленные» (стр. 17). Отсюда Ленин делает главный вывод: дорога к власти лежит только через дискредитацию и изоляцию партий меньшевиков и эсеров, но Советы, очищенные от них, будут новой формой государства диктатуры пролетариата. На протяжении всего июля Ленин вел борьбу с легальной частью ЦК во главе со Сталиным, Свердловым и Ногиным, чтобы заставить ЦК провести предстоящий VI съезд партии под новыми лозунгами и установками, выдвинутыми им в тезисах «Политическое положение». Хотя и не во всем, но в значительной мере это ему удалось. Легальное руководство ЦК должно было пойти на ревизию собственных решений, принятых на июльском расширенном совещании ЦК.
Через десять лет после последнего объединенного большевистско-меньшевистского V съезда (1907) открылся VI съезд, как съезд большевиков совместно с группой «межрайонцев» – с группой Л. Троцкого (она состояла, как указывалось, из «внефракционных» меньшевиков-интернационалистов, большевиков-«впередовцев» и «примиренцев»). Съезд был легальным, хотя все официальные историки говорят о его нелегальном или «полулегальном» характере (Ем. Ярославский, «Краткая история ВКП (б)», 1930, стр. 276; «История ВКП (б). Краткий курс», 1953, стр. 187; «История гражданской войны в СССР», т. 1, 1935, стр. 179; «История КПСС», т. 3, кн. 1, стр. 174). Однако из протоколов VI съезда видно, что почти все делегаты участвуют на съезде под своими именами или уже общеизвестными кличками, а главное – в большевистской газете «Рабочий и солдат» ежедневно появляются отчеты о ходе работы съезда. Даже кадетская газета «Речь» от 28 июля 1917 года напечатала заметку о работе съезда. Делегат съезда Скрыпник, возмущаясь этим фактом, говорил:
«Я не знаю, кто осведомляет «Речь». Мы работаем открыто, но не допустимы искажения и клевета» и по его предложению было записано: «Съезд заявляет, что единственные проверенные и соответствующие действительности отчёты о работах съезда помещаются в газете «Рабочий и солдат» («Шестой съезд РСДРП (б). Протоколы», Москва, 1958, стр. 67-68).
Да и не мог быть нелегальным съезд, на котором участвовало вместе с техническим персоналом более 300 человек. Временное правительство было точно о нем осведомлено, но не запретило его. На съезде присутствовало 157 делегатов с решающим и 110 делегатов с совещательным голосом, представляющих 240 тысяч членов партии,
таким образом, между Апрельской конференцией и VI съездом (то есть, за три месяца) партия выросла втрое. Он заседал с 26 июля по 3 августа. Повестка дня съезда была следующая:
1. доклад Организационного бюро по созыву съезда (Свердлов) (оно состояло из 3 большевиков и 2 межрайоновцев);
2. доклад ЦК РСДРП (Сталин, Свердлов и Смилга);
3. отчеты с мест;
4. текущий момент: а) война и международное положение (Бухарин), б) политическое (Сталин) и экономическое положение (Милютин);
5. выборы в Учредительное собрание;
6. Интернационал;
7. пересмотр программы;
8. объединение партии;
9. выборы;
10. разное.
Президиум съезда был избран из пяти человек: Свердлов, Ольминский, Ломов, Юренев (от межрайоновцев) и Сталин. Почетными председателями съезда были избраны Ленин, Зиновьев, Каменев, Троцкий, Коллонтай и Луначарский. Доклад по «текущему моменту» вместо трех докладчиков – Сталина, Бухарина и Милютина – должен был делать Л. Троцкий.
Делая отчет Организационного бюро, Свердлов заметил: «По вопросу о докладчиках Оргбюро сделало все, что могло, но съезду придется отказаться от. тех докладчиков, к голосу которых мы привыкли прислушиваться. В самое последнее время, докладчик по текущему моменту, т. Троцкий был изъят…» («Шестой съезд РСДРП (б). Протоколы», стр. 8).
Любопытная деталь: съезд приветствовало Центральное Бюро меньшевиков-интернационалистов как устно (через Ю. Ларина), так и письменно (за подписями Л. Мартова и Астрова). Ларин говорил на съезде: «Как мне известно, впоследствии на ваш съезд явится вождь меньшевиков-интернационалистов т. Мартов и выступит официально (аплодисменты)» (там же, стр. 69).
Но Мартов все-таки не явился, а прислал приветствие. В нем говорилось:
«Приветствуем съезд вашей партии, собравшийся в столь тяжелое для нее время… Не сомневаемся в том, что эти преследования и травли не смогут поколебать влияние идей интернационализма на организованную под знаменем вашей партии часть пролетариата, и пользуемся случаем, чтобы выразить еще раз наше глубокое возмущение против клеветнической кампании, которая целое течение в русской социал-демократии стремится представить агентурой германского правительства» (там же, стр. 194).
Мартов констатировал, что между его течением и большевиками существует «глубокое расхождение в вопросе о методах рабочего движения и революционной борьбы», которое делает невозможным объединение (там же, стр. 195).
Ленин и Зиновьев обратились к съезду с письмом, в котором они сообщали, что они уклонились от ареста потому, что дело против них создано «контрреволюцией» и что только «Учредительное собрание будет правомочно сказать свое слово по поводу приказа Временного правительства о нашем аресте» (там же, стр. 316).
Надо сказать, что вопрос о явке или неявке Ленина и Зиновьева на суд занял в работе съезда с самого начала очень видное место, хотя формально он и не был включен в повестку дня. В большевистских учебниках по истории революции из одной книги в другую кочует легенда, совершенно искажающая весь характер обсуждения данного вопроса на съезде. Во-первых, умалчивается сам факт, что ЦК и Ленин были против обсуждения этого вопроса на съезде, во-вторых, скрывается и тот факт, что Сталин и Орджоникидзе при определенных условиях были за то, чтобы Ленин явился на суд, а многие делегаты при любых условиях были против явки Ленина. Даже сама постановка вопроса Сталиным о неявке Ленина была неленинская. В то время как Ленин и Зиновьев твердо решили не явиться на суд, Сталин говорил на съезде: «Если суд будет демократически организован и будет дана гарантия, что их не растерзают… Если во главе будет стоять власть, которая будет иметь хоть некоторую честь, они явятся» (там же, стр. 27-28).
Делегаты съезда, знавшие мнение Ленина, решительно возразили Сталину.
Скрыпник сказал: «В резолюции, предложенной Сталиным, было известное условие, при котором наши товарищи могли бы пойти в республиканскую тюрьму – это гарантия безопасности.
Я думаю, что в основу резолюции должны лечь иные условия…» (там же, стр. 31).
Володарский говорил: «Один пункт резолюции т. Сталина неприемлем: честный буржуазный суд» (там же, стр. 32).
Бухарин, возражая Сталину, сказал: «В вопросе о выдаче и невыдаче т.т. Ленина и Зиновьева мы не можем стать на почву схоластики. Что значит «честный буржуазный суд»? Разве честный буржуазный суд не будет стремиться отсечь нам голову?» (там же, стр. 34). Но Бухарин привел и более убедительный мотив о невозможности явиться на суд Ленину и Зиновьеву. Он сказал: «На этом суде будет ряд документов, устанавливающих связь с Ганецким, а Ганецкого с Парвусом, а Парвус писал о Ленине. Докажите, что Парвус не шпион!» (там же, стр. 34).
Бухарин внес резолюцию, которая при всех условиях отвергала явку на суд Ленина и Зиновьева. Съезд отверг резолюции Сталина об условной явке Ленина. Съезд отверг также резолюцию Володарского, Лашевича и Мануильского, в которой говорилось, что Ленин и Зиновьев должны явиться в суд, если будут удовлетворены следующие условия: 1) гарантия личной безопасности, 2) гласное ведение следствия, 3) участие в следствии представителей Советов, 4) возможно более скорый разбор дела гласным народным судом – судом присяжных (там же, стр. 32).
Съезд принял резолюцию Бухарина, в которой приципиально отвергалась явка на суд. В ней говорилось, что «нет абсолютно никаких гарантий
не только беспристрастного судопроизводства, но и элементарной безопасности привлекаемых к суду» (там же, стр. 270). Так как вожди и эсеров и меньшевиков в Советах открыто заявляли, ссылаясь на моральные аргументы, что они не верят в «измену» Ленина в пользу Германии, то VI съезд решил использовать авторитет этих вождей в пользу Ленина и Зиновьева. Поэтому в добавлении к резолюции о неявке Ленина говорилось: «Съезд в то же время требует от ЦИК в целях разоблачений гнусных клеветников образования следственной комиссии из представителей всех революционных партий, который только и может доверять пролетариат» (там же, стр. 270, примечание).
Ленин, разумеется, не согласился явиться и на такую комиссию. Ленин целил лишь в одну точку: в победу собственной революции, хорошо зная, что победителей не судят.
В политическом отчете ЦК Сталин изложил ход событий с апреля по июль 1917 года, повторяя известные тезисы партии об июньских событиях и июльском восстании. На обвинение части делегатов, что ЦК партии лишь командовал, не запрашивая волю партии, Сталин ответил в заключительном слове:
«Требовать от ЦК, чтобы он не предпринимал никаких шагов, предварительно не опросив провинции, значит требовать, чтобы ЦК шел не впереди, а позади событий и только констатировал в своих революциях уже совершившиеся факты. Но это был бы не ЦК» (там же, стр. 27).
Как в этом заключительном слове, так и в докладе о политическом положении Сталин разошелся с Лениным по трем важнейшим вопросам: 1) по вопросу о явке на суд (о котором мы уже говорили); 2) по вопросу о природе власти, которая установилась после июльского восстания (Ленин говорил о полной победе контрреволюции, а Сталин заявил: «В данный момент все еще не ясно, в чьих руках власть»), – (там же, стр. 27-28); 3) по вопросу об анализе движущих сил Февральской революции.
Сталин говорил о «коалиции» четырех сил в революции: рабочего класса, крестьянства, либеральной буржуазии и иностранного капитала (там же, стр. 110), тогда как, по Ленину, Февральскую революцию совершили лишь два класса: пролетариат и крестьянство.
В организационном отчете ЦК Свердлов сообщил, что если в апреле в партии было лишь 78 организаций с 80 000 членов, то в июле в партии 162 организации с 240000 членов, из них 26000 военных членов (там же, стр. 36). Партия имела 41 газету с ежедневным тиражом 320 тысяч экземпляров. 27 газет выходили на русском языке, остальные на грузинском, армянском, латышском, татарском, польском и других языках («История гражданской войны в СССР», т. 1, стр. 177).
Докладчик ЦК по финансам Смилга сообщил, что существующий состав ЦК принял от предыдущего состава деньги в сумме 71 123 руб. 02 коп.
Из этой суммы в кассе сейчас 25 028 руб. 85 коп. (на жалованье партийных работников было израсходовано 11 135 руб.). ЦК приобрел собственную типографию, заплатив за нее 260 000 руб. Указано, что около 140 000 руб. из них было собрано «рабочими», а 120 000 взяты из денег «Правды» (в отчете говорится, что у «Правды» оказались эти средства из подписных денег, хотя известно, что «Правда» себя никогда не окупала). «Правда» .издавалась тиражом 85-90 тысяч, имея в марте 8 000 подписчиков, в апреле 13 000, в мае 18 000 и в июне 21 000 («Шестой съезд…», стр. 38-41). Причем обязательные 10% отчисления от местных организаций в кассу ЦК составили только 4 104 руб. 06 коп. (там же, стр. 38). (Скажем тут же: не только до захвата власти, но и после прихода к власти ЦК держит свой бюджет в строжайшей тайне, но на этот раз уже по другим мотивам). Сам докладчик признался: «Нам приходится жить на сборы и пожертвования. Отчисления дали очень мало» (там же, стр. 39). (Немецкие деньги ведь тоже были своего рода «пожертвованием» в пользу революции.)
Съезд в целом отнесся к Советам более осторожно, чем Ленин. В то время как Ленин одновременно объявлял войну и Временному правительству и Советам, VI съезд принял эластичную, скорее просоветскую формулу, чем проленинскую (определенно антисоветскую). Ленин еще до съезда писал, что Церетели и Чернов превратили «Советы в фиговый листок контрреволюции» (Ленин, ПСС, т. 34, стр. 2) и что «Данные Советы провалились, потерпели полный крах из-за господства в них партий эсеров и меньшевиков. В данные минуты эти Советы похожи на баранов, которые приведены на бойню, поставлены под топор и жалобно мычат» (там же, стр. 17). Отсюда требование Ленина снять лозунг «Вся власть Советам!» Съезд не выдвигает этого лозунга, но и не снимает его. Съезд молчаливо допускает пригодность этого лозунга даже сейчас, но взять власть Советы уже не могут мирным путем. Соответствующий пункт резолюции гласит:
«Советы переживают мучительную агонию… Лозунг передачи власти Советам… был лозунгом мирного развития революции, безболезненного перехода власти… В настоящее время мирное развитие и безболезненный переход власти к Советам стали невозможны… Правильным лозунгом в настоящее время может быть лишь полная ликвидация диктатуры контрреволюционной буржуазии…» («Шестой съезд…», стр. 256).
Такая постановка вопроса допускает, что Советы могут оказаться теперь (иначе, чем раньше) органами немирного и «болезненного» перехода власти. Поэтому надо беречь Советы даже такие, какими их рисует Ленин. Та же резолюция целит как раз в эту точку, когда ставит задачей партии: «Отстаивать против контрреволюционных покушений все массовые организации и в первую голову Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов» (там же, стр. 257). Многие делегаты открыто возражали против ленинского требования, предлагая сохранить лозунг «Вся власть Советам!», не подвергая его какой-либо ревизии (Ярославский, Юренев, Преображенский, Джапаридзе и др.).
В отношении программы партии съезд подтвердил решение Апрельской конференции о ее пересмотре, но не предпринял такого пересмотра, отложив это до следующего съезда. Были приняты резолюции «Текущий момент и война» (Бухарин), «Политическое положение» (Сталин), «Экономическое положение» (Милютин), «Профессиональное движение» (Глебов-Авилов), «О молодежи» (Харитонов и Смилга), «Об объединении партии» (Юренев), о новом Уставе партии (Харитонов).
Когда читаешь официальную историю советских историков, создается впечатление, что в основе каждой из названных резолюций лежат готовые проекты Ленина. Анализ протоколов VI съезда показывает, что каждая из названных резолюций является творчеством соответствующего докладчика вместе с комиссией (секцией), которую выбирал съезд по каждому докладу.
Никаких документов от Ленина на съезде не фигурировало, кроме уже упомянутого заявления Ленина и Зиновьева, почему они уклонились от ареста. Поэтому совершенно бездоказательно следующее утверждение официальных историков: «Наиболее важные документы съезда готовились Лениным… Делегат Шумяцкий отмечал: Тезисы, проекты, резолюции, директивы – все это исходило от Ильича»» («История КПСС», т. 3, кн. 1, стр. 174). В протоколах VI съезда («Шестой съезд РСДРП (б). Протоколы». Москва, 1958) нет каких-либо следов таких документов, поэтому официальные историки ссылаются для подтверждения своего тезиса на третьестепенного свидетеля-мемуариста.
Тем не менее, дух Ленина витал над съездом. Самостоятельность съезда как раз говорит в пользу Ленина. Ленин создал такую великолепную партийную машину, что она способна действовать даже в отсутствие ее конструктора и главного водителя.
На этом же VI съезде официально в большевистскую партию вошел и Л. Троцкий со своей «межрайонной группой», которая начиная с 1913 года действовала в Петербурге и во время войны сблизилась с большевиками. Вместе с Троцким в партию через «межрайонную группу» (4 000 человек) вернулись и лидеры большевиков-«впередовцев» (Луначарский, Мануильский и др.).
Съезд принял новый Устав партии. Знаменитый ленинский § 1 был теперь изложен так: «Членом партии признается всякий, признающий программу партии, входящий в одну из ее организаций, подчиняющийся всем постановлениям партии и уплачивающий членские взносы» («КПСС в рез.», ч. 1, стр. 384). Выделенные слова были введены впервые в § 1 и они означали лишь одно: партийные организации на всех . уровнях подчиняются поставлениям своих комитетов, а партия в целом – постановлениям ЦК. В Уставе значительно уточнялись и расширялись права ЦК, а в самом ЦК создавался, так сказать, «ЦК в ЦК» под названием «Узкого состава ЦК» для руководства текущей работой. Впервые была создана и ревизионная комиссия по проверке финансов партии и ее предприятий. Верховным органом партии объявлялся ежегодный съезд партии; нормы представительств на съезде устанавливались ЦК. Съезд: 1) заслушивает и утверждает отчёты ЦК, ревизионной комиссии и прочих центральных учреждений; 2) пересматривает и изменяет программу партии; 3) определяет тактическую линию партии; 4) избирает ЦК и ревизионную комиссию.
Создание ревизионной комиссии, политически не затрагивающей моноцентрие партии, по-видимому, было вызвано желанием партии узнать поближе о происхождении партийных денег. До сих пор узкая руководящая головка ЦК во главе с Лениным не давала отчета о своих финансах ни партии, ни даже ее ЦК в полном составе. Именно разоблачения о «немецких деньгах» сделали вопрос создания центральной ревизионной комиссии, выборной и подотчётной только съезду партии, актуальным.
Пункт о ЦК был сформулирован так: ЦК избирается ежегодно на съезде. Для текущей работы ЦК выделяет из своей среды узкий состав ЦК. Пленарные заседания ЦК собираются не раже одного раза в два месяца. ЦК представляет партию в сношениях с другими партиями и учреждениями, организует различные учреждения партии и руководит их деятельностью, назначает редакцию Центрального органа, работающего под его контролем, организует и ведет предприятия, имеющие общепартийное значение, распределяет силы и средства партии и заведует центральной кассой партии (там же, стр. 384-385).
ЦК, избранный VI съездом, был расширен более, чем вдвое. В его состав вошли: 21 член и 10 кадидатов, избранных путем тайной подачи голосов. Съездом было принято решение, что если он закончится «нормально» (то есть без арестов), то он опубликует список членов и кандидатов ЦК. Это решение съезда после выборов ЦК было отменено, хотя никаких арестов не было (Временное правительство даже не пыталось затруднять работу съезда). Съезд только огласил имена четырех членов ЦК, получивших наибольшее число голосов: Ленин – 133 голоса из 134, Зиновьев – 132, Каменев – 131, Троцкий – 131 («шумные аплодисменты» – отмечает протокол в этом месте – «Шестой съезд…», стр. 252).
Весь состав ЦК VI съезда был следующим: члены: Я. А. Берзин, Н. И. Бухарин, А. С. Бубнов, Ф. Э. Дзержинский, Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев, A. М. Коллонтай, Н. Н. Крестинский, В. И. Ленин, B. П. Милютин, М. К. Муранов, В. П. Ногин, А. И. Рыков, Я. М. Свердлов, Ф. А. Сергеев (Артем), И. Т. Смилга, Г. Я. Сокольников, И. В. Сталин, Л. Д. Троцкий, М. С. Урицкий, С. Г. Шаумян. Кандидаты: П. А. Джапаридзе, А. А. Иоффе, А. С. Киселев, А. Ломов, Е. А. Преображенский, Н. А. Скрыпник, Е. Д. Стасова, В. Н. Яковлева. Скоро Стасова, Ломов и Иоффе были переведены в члены ЦК. Таким образом членов ЦК стало 24 человека («История КПСС», т. 3, кн. 1, стр. 197).
На первом пленуме ЦК после съезда 5 (18) августа 1917 года был избран «узкий состав» ЦК, куда вошли: Сталин, Сокольников, Дзержинский, Милютин, Урицкий, Иоффе, Свердлов, Муранов, Бубнов, Стасова, Шаумян. «Узкий состав» ЦК представлял собою нечто вроде будущего Политбюро ЦК. На заседании этого «узкого состава» 6 августа был выделен Секретариат ЦК. В состав Секретариата ЦК вошли: Свердлов (фактически первый секретарь ЦК), Дзержинский, Иоффе, Муранов и Стасова («Протоколы ЦК РСДРП (б)», Москва, 1958, стр. 6, 13).
Подводя общий итог VI съезда, надо зафиксировать один исторической важности факт: тон вождя партии на съезде задавал Сталин. Конечно, внешне это стало возможным из-за отсутствия Ленина, Зиновьева, Каменева и Троцкого (формально еще не члена партии). Однако именно VI съезд партии доказал, что из всех вождей большевизма вождем класса и формата Ленина является только один Сталин. Между тем, Ленин его недооценивал. Несмотря на то, что Сталин был в партии с 1898 г., несмотря на то, что Сталин участвовал вместе с Лениным на Гельсингфорской конференции в 1905 г., на IV и V съездах в 1906 и 1907 гг., на Поронинском совещании в 1913 г., был кооптирован в члены ЦК в 1912 г., не говоря уже о письменной связи между ними, Ленин даже не знал почти до 1917 года настоящей фамилии Сталина. В письме Зиновьеву в июле 1915 года Ленин спрашивает: «Не помните ли фамилию Кобы?» (Ленин, ПСС, т. 49, стр. 101). В ноябре 1915 года в письме к В. А. Карпинскому Ленин повторяет этот вопрос: «Большая просьба: узнайте фамилию Кобы (Иосиф Дж ?). Мы забыли. Очень важно!!» (там же, стр. 161). Увы, потом не только Ленин, но и история страны навеки запомнит это имя.
Как уже отмечалось, репрессии Временного правительства после июльского восстания были направлены не против партии, даже не против ЦК партии большевиков, а против отдельных вождей, главным образом, против Ленина. Но и против Ленина не был объявлен общий розыск. Его оставили в покое, лишь бы он не показывался на собраниях. Большевики же, в свою очередь, использовали бегство Ленина от суда, как акт мученичества и преследования старого революционера и «демократа» революционным демократическим правительством.
Тем временем, ЦК большевиков развертывает весьма интенсивную пропаганду дела Ленина. В июле ЦК и его местные филиалы выпустили 51 печатный орган (сюда не входят большевистские газеты, издаваемые Советами и профсоюзами). Из них только 13 органов были запрещены после июльского восстания, из которых пять (в том числе Центральный орган) начали выходить под новыми названиями и, кроме того, прибавилось еще пять новых («История КПСС», т. 3, кн. 1, стр. 183). Ежедневный тираж всех большевистских газет и журналов составлял накануне октябрьского переворота около 600 тыс. экземпляров (там же, стр. 253).
На VI съезде были приведены многочисленные данные о той огромной организаторской работе по подготовке революции, которую вели агенты ЦК на местах. Четыре заседания VI съезда были посвящены «докладам с мест». Докладывали Военная организация при ЦК, Военная организация при Московском комитете, Военная организация 12-ой армии и Румынского фронта, гражданские партийные организации – Петрограда, Москвы, Донбасса, Белоруссии, Кронштадта, Урала, Средней Сибири, Прибалтики, Повольжья, Грозного, Закавказья, Петроградской межрайонной организации и др. («Шестой съезд…», стр. 55-96). Все докладчики единодушно подчеркивали, что после июльского восстания местные большевистские организации работают еще более интенсивно, главное – легально, без каких-либо притеснений со стороны властей. VI съезд воочию убедил всех, кроме, кажется, Временного правительства и эсеро-меньшевистских вождей Советов, что большевики всерьез держат курс на вооруженное восстание в самом близком будущем. Это была не риторика, когда изданный ЦК от имени VI съезда «Манифест» (он был написан Бухариным) кончался словами: «…Грядет новое движение и настаёт смертный час старого мира. Готовьтесь же к новым битвам, наши боевые товарищи!» (там же, стр. 276).
Трагедия свободной России заключалась в том, что в это предупреждение она решительно не верила. Самый распространенный предрассудок сводился к тому, что большевики, если даже и захватят власть, то не справятся с нею и не удержат ее. Против этого предрассудка Ленин даже написал специальную брошюру: «Удержат ли большевики государственную власть?» И Ленин без всяких обобщений и философских мудрствований отвечал на этот вопрос так: если старой Россией управляли 130 000 помещиков, то новой Россией могут управлять 240 000 большевиков. На основной аргумент противников, что у большевиков нет «культурных кадров», чтобы справиться со сложными задачами управления, чтобы овладеть государственной машиной, Ленин в полном согласии с Марксом отвечал: да мы и не собираемся ею •овладевать. Мы хотим ее разрушить до последнего винтика, а это мы вполне можем. Управлять же новым государством мы будем через новую форму власти – через Советы.
Сейчас же после VI съезда перед ЦК стал ряд вопросов: как трактовать на практике снятие лозунга «Вся власть Советам!»? Означает ли это перенесение центра тяжести работы с легальных органов партии на ее нелегальные органы? Другой вопрос казался еще более щекотливым – на какую из двух столиц страны ориентироваться, как на будущий центр восстания, – на Петроград или на Москву? Наконец, был выдвинут и такой вопрос – допустимы ли принципиально соглашения между большевиками и другими советскими партиями против контрреволюции справа.
На первый и главный вопрос ЦК отвечает классической ленинской формулой: сочетать нелегальную работу с легальной. Оставаться в Советах, но всеми средствами дискредитировать данные Советы и добиваться их перевыборов. Даже идти и в такой легальный орган, как Московское государственное совещание (12-15 августа), где правые генералы Корнилов и Каледин собираются с представителями Государственной думы всех четырех созывов, вместе с Милюковым, Керенским, Церетели. Идти, чтобы образовать на совещании большевистскую фракцию, которой поручается выработать декларацию, «зачитать ее перед началом работы совещания и в знак протеста демонстративно покинуть зал заседаний» («История КПСС», т. 3, кн. 1, стр. 210).
Сделать это большевикам не удалось, так как ЦИК Советов, официально участвовавший на Московском совещании, исключил из состава своей делегации группу большевиков, разгадав их замысел. Тогда ЦК большевиков, пользуясь преобладанием большевиков в руководстве московских профсоюзов, объявил день открытия Московского совещания днем всеобщей политической забастовки.
Призыву ЦК последовало свыше 400 000 рабочих Москвы и ее окрестностей (там же, стр. 211). Вот этот неожиданно большой революционный успех в Москве, которую до сих пор считали более консервативной по сравнению с Петроградом (потому и было созвано здесь Государственное совещание), заставил даже Ленина пересмотреть (на время) свою стратегию завоевания власти в отношении главного центра восстания. 19 августа Ленин писал:
«Москва теперь, после Московского совещания, после забастовки, после 3-5 июля, приобретает или может приобрести значение центра. В этом громадном пролетарском центре, который больше Петрограда, вполне возможно нарастание движения типа 3-5 июля… 3-5 июля 1917 г. в Питере лозунг взятия власти был бы неверен… Теперь совсем не то. Теперь в Москве, если вспыхнет стихийное движение, лозунг должен быть именно взятия власти» (Ленин, ПСС, т. 34, стр. 77, 78).
В отношении временных блоков и соглашений с меньшевиками и эсерами ЦК держался другой политики, чем Ленин. После 3-5 июля Ленин уже в принципе отрицал всякую связь и всякие совместные акции с этими партиями. ЦК и Московский комитет, наоборот, именно теперь, в связи со слухами о подготовке выступления Корнилова, считали, что такие связи не только допустимы, но и полезны. На заседании «Узкого состава» ЦК от 14 августа было доложено, что в Москве создан Временный революционный комитет из 7 человек: двух большевиков, двух меньшевиков, двух эсеров и одного от штаба. На том же заседании «ЦК постановил войти в информационную связь» с ЦИК, в котором меньшевики и эсеры создали «Информационное бюро» из всех советских партий в связи со слухами о заговоре справа. Информационное бюро официально пригласило в свой состав представителей ЦК большевиков. Последний постановил направить туда членов ЦК Свердлова и Дзержинского («Протоколы ЦК РСДРП(б)», стр. 21).
Такое поведение ЦК вызвало резкий протест Ленина. В статье «Слухи о заговоре» он писал по поводу поведения ЦК и МК:
«…ясное сознание массами предательства меньшевиков и эсеров, полный разрыв с ними, такой же бойкот их всяким революционным пролетарием…» Ленин требовал «отстранить от работы членов ЦК или’ МК, ежели бы факт блока подтвердился, и внести вопрос о формальном отстранении их до съезда на первый же пленум ЦК». (Ленин, ПСС, т. 34, стр. 77).
ЦК эти требования Ленина оставил без внимания.

Глава 12
ЦК ПРОТИВ ПЛАНА ЛЕНИНА О ВОССТАНИИ
Впрочем, очень скоро, буквально через неделю, сам Ленин пересмотрит свою тактику по вопросу об отношении к эсерам и меньшевикам, пересмотрит настолько резко, насколько резкими оказались новые события – поход Корнилова на Петроград. Однако накануне похода Корнилова, между 21 августа (сдача немцам Риги) и 25 августа (начало похода Корнилова) Ленин не склонен к компромиссам. Как раз в это время он препровождает в ЦК «Листок по поводу взятия Риги», в котором он выдвигает лозунг «Долой правительство Керенского». Ленин требует, чтобы ЦК практиковал издание таких нелегальных листков с открытыми призывами к свержению правительства. Ленин предлагает подписывать подобные листки от имени «группы преследуемых большевиков», чтобы не подвергать опасности закрытия легальных газет ЦК большевиков. Характерна оговорка Ленина. Он пишет:
«Я знаю, косность наших большевиков велика и что много труда стоить будет добиться издания нелегальных листков» (Ленин, ПСС, т. 34, стр. 86). Но, как сказано, поход Корнилова резко меняет как общую ситуацию, так и тактику Ленина.
Политика Ленина этого периода – шедевр тактического искусства.
Сам Корниловский поход не был авантюрой генерала, вызванной честолюбием. Корнилов хотел предупредить второе восстание большевиков, к которому Ленин начал призывать свой ЦК после сдачи Риги (см. выше). Бойка, которые затребовал Керенский для укрепления петроградского гарнизона, генерал Корнилов считал полезным использовать в борьбе с революционным экстремизмом. Поэтому, двигая на Петроград третий конный корпус ген. Крымова, Верховный главнокомандующий Корнилов потребовал себе полноты военной и гражданской власти, пока в тылу не будет наведен полный порядок. Фактором беспорядка в глазах Корнилова, несомненно, был и весь Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. В ответ на это требование Керенский снял Корнилова с поста Верховного главнокомандующего и обратился к Совету за помощью, а Совет, в свою очередь, обратился за помощью к ЦК большевиков. То была ошибка, равной которой не знала история России. Ленин мастерски ею воспользовался.
На первый взгляд, большевики были поставлены перед сложной дилеммой: либо, воспользовавшись восстанием Корнилова, попытаться свергнуть Керенского, либо поддержать Керенского, как «меньшее зло», против Корнилова? Дилемма не оставляла возможности для третьего решения. Меньше всего допускала дилемма и решение, основанное на чувстве. Не эмоция, не чувство мести к Керенскому, который арестовал Троцкого и Каменева и загнал в подполье Ленина и Зиновьева, а реальный расчет ума, – таков должен быть большевистский подход к решению этой проблемы исторической важности не только для судьбы Керенского, но и для судьбы самого же большевизма. Троцкий писал:
«Все понимали, что если Корнилов вступит в город, то первым долгом зарежет арестованных Керенским большевиков» (Л. Троцкий, «Моя жизнь», ч, 2, стр. 39).
Более сложной была дилемма самого Керенского: либо капитуляция перед Корниловым и тогда торжество военной диктатуры с возможной перспективой реставрации старого порядка, либо открытая борьба против Корнилова, с опорой на левый революционный фронт, включая сюда и большевиков, и тогда вероятный разгром Корнилова с возможной перспективой установления большевистской диктатуры.
Как правительство Керенского, так и эсеро-меньшевистские Советы переоценили опасность первой перспективы и недооценили опасности второй. В этом помог им и сам генерал Корнилов. Направляя генерала Крымова на Петроград, Корнилов говорил, что Крымов «не задумается, в случае, если это понадобится, перевешать весь состав Совета рабочих и солдатских депутатов» («Воспоминания генерала А. С. Лукомского», т. 1, Берлин, 1922, стр. 228). «Перевешать весь состав Совета» означало вешать не только Ленина и Троцкого, но и самого Керенского вместе с Церетели и Черновым. Такая перспектива лидерам Советов менее улыбалась, чем все еще проблематичная победа большевиков. Ленин, как всегда, вопрос связывал с перспективой захвата власти: допустимо ли выступление большевиков против Корнилова и тем самым косвенная поддержка Керенского с точки зрения завоевания власти? Приближает или удаляет подобное действие большевиков от власти? В письме в ЦК РСДРП (б) от 30 августа Ленин дает следующую тактическую установку:
«Мы будем воевать, мы воюем с Корниловым, как и войска Керенского, но мы не поддерживаем Керенского, а разоблачаем его слабость. Это разница. Это разница довольно тонкая, но архисущественная и забывать ее нельзя… Мы видоизменяем форму нашей борьбы с Керенским… Не отказываясь от задачи свержения Керенского, мы говорим: надо учесть момент, сейчас свергать Керенского мы не станем, мы иначе подойдем к задаче борьбы с ним… теперь главным стало: усиление агитации за своего рода «частичные требования» к Керенскому: арестуй Милюкова, вооружи питерских рабочих… узаконь передачу помещичьих земель крестьянам, введи рабочий контроль… Неверно было бы думать, что мы дальше отошли от задачи завоевания власти пролетариатом. Нет. Мы чрезвычайно приблизились к ней, но не прямо, а со стороны. И агитировать надо сию минуту не столько прямо против Керенского, сколько косвенно против него ж….менно: требуй активной и активнейшей истинно революционной войны против Корнилова.
Развитие этой войны одно только может привести нас ко власти и говорить в агитации об этом поменьше надо» (Ленин, ПСС, т. 34, стр. 120-121).
Надо заметить, что ЦК независимо от Ленина наметил и вел приблизительно ту же самую политику «условной поддержки» Керенского, начиная с первого же дня кризиса – 25 августа. Поэтому в приписке к своему письму Ленин констатирует полное совпадение своих взглядов с политическими статьями последних шести номеров (с начала кризиса) Центрального органа ЦК (газ. «Рабочий») (там же, стр. 121). Правда, в ЦК была небольшая группа, которая выступала за поддержку Временного правительства без всяких оговорок, даже за блок с эсерами (там же, стр. 119), но после письма Ленина о ней уже больше ничего не было слышно.
Когда эсеро-меньшевистский ЦИК Советов образовал «Комитет народной борьбы с контрреволюцией» и обратился к ЦК большевиков о вступлении в этот Комитет, то ЦК РСДРП (б) послал туда своих представителей. Чтобы объяснить такой резкий поворот в отношениях к меньшевикам и эсерам, ЦК 29 августа разослал местным партийным организациям телеграмму, которой говорилось:
«Во имя отражения контрреволюции работаем в техническом и информационном сотрудничестве с Советом при полной самостоятельности политической линии» («КПСС в борьбе за победу великой октябрьской социалистической революции». 5 июля-5 ноября 1917, стр. 44).
ЦК большевиков энергично взялся за организацию рабочих дружин и Красной гвардии в рабочих районах Петрограда. Оружие они получали из правительственных складов и даже непосредственно от заводов (так, Путиловский завод дал Красной гвардии 100 артиллерийских орудий) («История КПСС», т. 3, кн. 1, стр. 220). На военно-политическое обучение Красной гвардии большевики выделили свыше 700 инструкторов (там же). Вовсю развернула в эти дни свою работу Военная организация ЦК, на этот раз при официальной поддержке правительства и Советов. Более того. Корниловские дни и свой временный контакт с правительством и Советом ЦК большевиков использовал для вооружения своих сторонников во всех узловых пунктах страны: в областях Москвы, Центральной промышленной области, Урала, Поволжья, Украины, Закавказья, Дона, Сибири, Туркестана, Прибалтики, – всюду создавались рабочие дружины и Красная гвардия.
Л. Троцкий был совершенно прав, когда писал: «Армия, восставшая против Корнилова, была будущей армией Октябрьской революции» (Л. Троцкий, «Моя жизнь», ч. 2, стр. 39). Разумеется, Временное правительство освободило всех арестованных большевиков во главе с Троцким, Каменевым, Луначарским. Распоряжение Временного правительства о привлечении к судебной ответственности Ленина и Зиновьева формально отменено не было, хотя их, по-прежнему, никто не искал. Зиновьев даже участвовал на заседаниях ЦК, которые происходили легально.
30 августа поход Корнилова почти без единого выстрела провалился, а генерал Крымов, приехавший на аудиенцию к Керенскому, через час после этой аудиенции застрелился. Корнилова арестовали, но остались вооруженные отряды рабочих и Красная гвардия большевиков. Тот, кто их вооружил, не был теперь в силах их разоружить. Свою двуединую задачу – разгром Корнилова, чтобы разгромить Керенского – большевики выполнили только в отношении первой части. Теперь на карту была поставлена судьба самого Керенского. Вполне естественно, что ЦК большевиков постарался извлечь из своего участия в подавлении похода Корнилова на Петроград максимальный политический капитал. В решающем пункте – в вопросе об изменении партийного состава столичных Советов – этот капитал был уже извлечен: на перевыборах Советов в Петрограде и Москве большевики вместе с сочувствующими им левыми эсерами получили большинство. Председателем Петроградского Совета решением ЦК от 24 сентября 1917 года был выдвинут Троцкий («Протоколы ЦК», стр. 69), которого Совет и утвердил 25 сентября (председателем Московского Совета был утвержден другой член ЦК – В. Ногин). Этой своей победой большевики были обязаны поражению Корнилова.
Однако как ни была важна такая победа сама по себе, воспользоваться ею для захвата власти было трудно, пока во главе ЦИК Советов сидели меньшевики и эсеры. Поэтому ЦК большевиков ищет методов и путей оторвать ЦИК Советов от Временного правительства и заставить его образовать чисто советское правительство, хотя бы и без большевиков. Даже представился и случай для такого оборота дела. Так, когда после подавления «корниловского восстания» стал вопрос о реорганизации Временного правительства, в которое должны были войти три партии – кадеты, меньшевик и эсеры, – то меньшевики и эсеры заявили, что они не войдут в правительство вместе с кадетами. ЦК большевиков решил воспользоваться создавшимся положением, чтобы предложить меньшевикам и эсерам компромисс: меньшевики и эсеры согласны образовать свое, чисто советское, правительство, а большевики согласны отказаться от требования немедленного перехода власти в руки «пролетариата и беднейшего крестьянства» (диктатуры пролетариата).
ЦК большевиков специально обсуждал данный вопрос на своем заседании от 31 августа (13 сентября) 1917 г. По докладу Каменева была принята резолюция «О власти», которая была предложена ЦИК Советов, Петроградскому и Московскому Советам. В резолюции выдвигались следующие требования:
1. устранение Временного правительства и создание «власти революционного пролетариата и крестьянства»;
2. декретирование демократической республики;
3. передача помещичьей земли без выкупа крестьянам;
4. введение рабочего контроля;
5. объявление тайных договоров недействительными и предложение немедленного мира;
6. прекращение репрессий против большевиков;
7. отмена смертной казни на фронте и выборность комиссаров;
8. осуществление права наций на самоопределение (Финляндия, Украина);
9. роспуск Государственного Совета и Государственной думы;
10. уничтожение всех сословных (дворянских) преимуществ (Протоколы ЦК РСДРП (б), стр. 37-38).
1-3 сентября Ленин написал специальную статью об этом компромиссном предложении ЦК большевиков. Эта статья так и называлась: «О компромиссах». Ленин пишет, что обычное представление о большевиках сводится к тому, что большевики не признают никаких компромиссов. Ленин говорит, что как бы лестно ни было для революционеров такое представление о них, но все же оно неверно. В истории большевизма бывали вынужденные и добровольные компромиссы, но при этом большевики оставались верными своим принципам. Ленин писал:
«Компромиссом является, с нашей стороны, наш возврат к доиюльскому требованию: вся власть Советам, ответственное перед Советами правительство из эсеров и меньшевиков… Компромисс состоял бы в том, что большевики, не претендуя на участие в правительстве… отказались бы от выставления немедленного требования перехода власти к пролетариату и беднейшим крестьянам, от революционных методов борьбы за это требование» (Ленин, ПСС, т. 34, стр. 134-135). Резолюция ЦК «О власти» была принята на заседании Петроградского Совета (за – 279, против – 115, воздержались 50 депутатов). Она была принята также на заседании Московского Совета (за – 354, против – 252). Однако на предшествовавшем заседании ЦИК Советов 31 августа 1917 года резолюция «О власти» ЦК большевиков была отвергнута меньшевистско-эсеровским блоком, как чисто пропагандный маневр большевиков (Протоколы ЦК РСДРП (б), стр. 257).
Когда же была создана Директория (Совет пяти) во главе с Керенским, большинство ЦИК Советов поддержало ее. После этого Ленин писал:
«Меньшевики и эсеры не приняли, даже после корниловщины, нашего компромисса, мирной передачи власти Советам (в коих у нас тогда еще не было большинства), они скатились опять в болото грязных и подлых сделок с кадетами. Долой меньшевиков и эсеров. Беспощадная борьба с ними» (Ленин, там же, стр. 262).
Лозунг «Вся власть Советам!» оставался, но этот лозунг теперь рассматривался как лозунг восстания. ЦК большевиков и Ленин решили, что уже наступает время, когда в порядок дня становится вопрос о восстании.
Одновременно с ростом влияния большевиков в Петроградском и Московском Советах росла и численность самой партии. Следующие официальные данные показывают это:

Время Число членов партии
февраль 1917 23 000
апрель (конец) 1917 80 – 100 000
август (начало) 1917 240 000
октябрь 1917 350000
(Источник: «История КПСС», т. 3, кн. 1, стр. 244).
География распределения большевиков была следующая:
Москва и ее область – 70 000 (20%);
Петроград и губерния – 70000 (17%);
Украина, юго-западный и румынский фронты, Чёрное море – 60000 (17%)
Прибалтика, Северный фронт, Балтийский флот, русские войска в Финляндии – 30 000 (8,5%);
Белоруссия и западный фронт – 30000 (8,5%); Поволжье – 20000 (5,5%);
Кавказ, Кавказский фронт, Дон 20 000 (5,5%);
Сибирь и Дальний Восток – 15 000 (4,5%); Другие – 10000 (3,5%)
(Источник: там же, стр. 247).
Росла и Красная гвардия, руководимая Военной организацией ЦК. Перед октябрьским переворотом красногвардейские отряды насчитывали в Петрограде свыше 20 тысяч бойцов, в Москве – около 10 тысяч, тысячи и сотни красногвардейцев были и в других городах. Всех красногвардейцев из рабочих было 200 тысяч человек (там же, стр. 264). Быстро росло влияние большевиков и в армии. Из 12 армии в ЦК партии сообщали: «Громадное большинство войск на нашей стороне. Примыкают к нам целые полки», из 5 армии сообщали в ЦК: «Большинство армии доверяет только большевикам. Это их последняя надежда» (там же, стр. 272). Официальный историк партии, анализируя рост влияния большевиков в армии, приходит к выводу: «Даже командующие фронтами и представители Ставки вынуждены были признать, что армия выходит из повиновения, не хочет продолжать войну, слушает только большевиков» (там же, стр. 272).
Почему это так? Ответ очень простой: партия большевиков, пользуясь максимальной легальностью и безнаказанностью, твердила каждый день, каждый час одно и то же: любой ценой заключить мир, распустить солдат по домам, а пока это произойдет, немедленно отменить смертную казнь на фронте, а комиссаров и командиров не назначать сверху, а выбирать голосами самих рядовых солдат! Знаменитый «Приказ № 1» по демократизации армии от 1 марта 1917 года, составленный меньшевиками и эсерами, оказался в конечном счете динамичным инструментом в руках большевиков по завоеванию армии на свою сторону.
Суханов ярко рисует общую ситуацию, которая сложилась в России после корниловского выступления: «Никакого управления, никакой органической работы центрального правительства не было, а местного – тем более. Развал правительственного аппарата был полный и безнадежный. А страна жила. И требовала власти, требовала работы государственной машины… О земельной политике теперь не было и речи. Даже разговоры о земле застопорились на верхах, в то время, как волнение низов достигло крайних пределов. В Зимнем дворце даже не было и ответственного человека, не было министра (земледелия), а по России катилась волна варварских погромов, чинимых жадными и голодными мужиками. С продовольственными делами было не лучше. В Петербурге мы перешли пределы, за которыми начался голод со всеми его последствиями. Но никакого выхода не виделось в перспективе. Органическая работа была нулем, но политический курс давал отрицательную величину. Не нынче – завтра армия должна была начать поголовное бегство с фронта, ибо голод – прежде всего. Во всех промышленных центрах не прекращались забастовки, в которых, по очереди, участвовал, кажется, весь российский пролетариат. Положение на железных дорогах становилось угрожающим. Движение сокращалось от недостатка угля… Вся пресса, сверху донизу, в разных аспектах, с разными тенденциями и выводами, но одинаково громко и упорно, вопила о близкой экономической катастрофе. Чисто административная разруха также была свыше меры. Там, где в корниловщину возникли бойкие военно-революционные комитеты, уже не было речи о законной власти, действующей согласно общегосударственным нормам и директивам из столицы» (Н. Суханов, «Записки о революции», кн. VI, стр. 73-75).
Как тут не вспомнить то, что Ленин назвал «основным законом революции»? Сравните выше нарисованную ситуацию России накануне октября 1917 года с тем, что Ленин говорит об этом законе. В работе «Детская болезнь левизны в коммунизме» Ленин писал:
«Основной закон революции, подтвержденный всеми революциями и, в частности, всеми тремя русскими революциями в XX в. состоит вот в чем: для революции недостаточно, чтобы эксплуатируемые и угнетенные массы сознали невозможность жить по-старому и потребовали изменения; для революции необходимо, чтобы эксплуататоры не могли жить и управлять по-старому. Лишь тогда, когда «низы» не хотят старого и когда «верхи» не могут по-старому, лишь тогда революция может победить. Иначе эта истина выражается словами: революция невозможна без общенационального (и эксплуатируемых и эксплуататоров затрагивающего) кризиса» (Ленин, 3-е изд., т. XXV, стр. 223).
Таковы именно и были условия в стране, когда Ленин поставил перед ЦК в четырех письмах от 12-14 сентября, 13-14 сентября, 29 сентября и 24, октября настойчиво и категорически вопрос о немедленном захвате власти. Эти письма Ленина, кроме принципиального значения, имеют еще и большую историческую ценность, так как вскрывают всю остроту борьбы Ленина против ЦК именно по вопросу о своевременности или несвоевременности захвата власти. В связи с вопросом захвата власти в ЦК образовались три группы:
1. группа Троцкого – власть захватить, но самый захват приурочить к открытию II съезда Советов, назначенного на 20, а потом перенесенного на 25 октября (съезд назначал старый меньшевистско-эсеровский ЦИК Советов);
2. группа Ленина – власть захватить немедленно и не дожидаясь открытия съезда;
3. группа Зиновьева-Каменева – захват власти в данных условиях авантюра, а потому гибелен для революции.
В первом письме от 12-14 сентября 1917 года (накануне открытия Демократического совещания) в ЦК Ленин пишет:
«Получив большинство в обоих столичных Советах, большевики могут и должны взять государственную власть в свои руки… на очередь дня поставить вооруженное восстание в Питере и Москве, завоевание власти, свержение правительства. Обдумать, как агитировать за это, не выражаясь так в печати» (Ленин, ПСС, т. 34, стр. 239-240).
Второе письмо Ленина ЦК от 13-14 сентября озаглавлено: «Марксизм и восстание». Это письмо представляет собой как бы конденсированный тактико-стратегический трактат на тему: как успешно провести вооруженное восстание. Его центральная мысль: восстание – это искусство. Его практические предложения: «А чтобы отнестись к восстанию по-марксистски, т. е. как к искусству, мы в то же время, не теряя ни минуты, должны организовать штаб повстанческих отрядов, распределить силы, двинуть верные полки на самые важные пункты, окружить Александринку (там должно 15 сентября открыться Демократическое совещание. – А. А.), занять Петропавловку (крепость на Неве в центре Петрограда. – А. А.), арестовать Генеральный штаб и правительство… занять сразу телеграф и телефон, поместить наш штаб восстания у центральной телефонной станции, связать с ним по телефону все заводы, все полки, все пункты вооруженной борьбы» (Ленин, там же, стр. 247).
Как реагировал ЦК на эти письма Ленина? На этот вопрос отвечает протокол заседания ЦК от 15 сентября 1917 г. На этом заседании присутствовало из 24 членов ЦК – 16 человек. В числе присутствовавших были – Троцкий, Каменев, Рыков, Ногин, Сталин, Свердлов, Дзержинский и др. Главным и единственным вопросом повестки дня было обсуждение цитированных выше двух писем Ленина. Из протокола явствует, что ЦК фактически отклонил предложение Ленина о восстании. Письма Ленина дали Центральному Комитету лишь повод «в ближайшее время назначить собрание ЦК, посвященное обсуждению тактических вопросов» (Протоколы ЦК РСДРП (б), Москва, 1958, стр. 55). Не было принято и предложение Сталина «разослать письма в наиболее важные организации и обсудить их» (это был предлог, чтобы вообще уклониться от прямого ответа Ленину). Не было принято также и предложение Каменева, который очень резко требовал отклонить письма Ленина. В его предложении говорилось:
«ЦК, обсудив письма Ленина, отвергает заключающиеся в них практические предложения, призывает все организации следовать только указаниям ЦК и вновь подтверждает, что ЦК находит в текущий момент совершенно недопустимым какие-либо выступления на улицу» (там же, стр. 55). ЦК однако принимает резолюцию, которая отклоняет установки Ленина и в своей заключительной части совпадает с резолюцией Каменева. В резолюции ЦК сказано:
«Членам ЦК, ведущим работу в Военной организации и в ПК, поручается принять меры к тому, чтобы не возникло каких-либо выступлений в казармах и на заводах» (там же, стр. 55).
Заседание ЦК далее выносит постановление: уничтожить все экземпляры писем Ленина, кроме одного. Это решение принимается 6 голосами против 4, 6 воздержалось (там же, стр. 55).
Ленин считал ошибкой ЦК и участие в Всероссийском Демократическом совещании, которое было созвано меньшевиками и эсерами от имени ЦИК Советов (с 14 по 22 сентября 1917 г.). На этом совещании были представлены, кроме советских партий, городские самоуправления, земства, кооперативы, профсоюзы, представители деловых кругов, а также сами Советы, всего около 1 500 чел. Вопрос об участии в этом Демократическом совещании, а также в работе органа, который оно создало – в Предпарламенте (Временный Совет республики) обсуждался на многих заседаниях ЦК в сентябре 1917 г. Принципиальное решение об участии в Демократическом совещании ЦК принял 3 сентября. В циркулярном письме к местным организациям он потребовал «приложить все усилия к созданию возможно более значительной и сплоченной группы из участников совещания, членов нашей партии» («Переписка секретариата ЦК РСДРП (б) с местными партийными организациями», март-октябрь 1917 г., 1957, стр. 35).
Это решение было принято без согласия Ленина, который вынужден был его признать, хотя очень условно. Но поскольку случилось так, что ЦК решил участвовать в совещании, то Ленин предлагал Центральному Комитету огласить на Совещании от имени большевистской фракции краткую декларацию и потом «мы должны всю нашу фракцию двинуть на заводы и казармы: там ее место, там нерв жизни. Там мы должны разъяснить нашу программу и ставить вопрос так: либо полное принятие ее Совещанием, либо восстание. Середины нет. Ждать нельзя» (Ленин, там же, стр. 247).
Ленин был, конечно, категорически против вхождения большевиков и в Предпарламент. Эти требования Ленина обсуждались на заседании ЦК от 21 сентября, на котором присутствовало 17 человек, в том числе Троцкий, Каменев, Сталин, Свердлов, Рыков, Бухарин и др. В протоколе этого заседания ЦК сказано: «По вопросу о Демократическом совещании решено с него не уходить» («Протоколы ЦК РСДРП (б)», стр. 65). В отношении Предпарламента было решено 9 голосами против 8 туда не входить, но поскольку такое разделение голосов не создавало устойчивого большинства, то ЦК решил передать окончательное решение данного вопроса самой фракции большевиков на Демократическом совещании, выделив двух докладчиков: за бойкот – Троцкий и против бойкота – Рыков. Далее в протоколе ЦК говорится: «На совещании (фракции) 77 голосами против 50 принято участие в Предпарламенте, какое решение и утверждено ЦК» (там же, стр. 65). Только Троцкий и троцкисты за ленинскую тактику бойкота: «Троцкий был за бойкот. Браво, товарищ Троцкий», – пишет Ленин (Ленин, ПСС, т. 34, стр. 262).
Однако Ленин не успокаивается. Он продолжает бомбардировать ЦК, ПК, МК и отдельных лидеров партии письмами, записками, статьями о необходимости выправить линию ЦК и отказаться от участия в Демократическом совещании. В статье «Ошибки нашей партии» (которая, впрочем, не была принята ЦО партии и впервые опубликована только в 1924 г.) Ленин пишет: «Надо было бойкотировать Демократическое совещание, мы все ошиблись, не сделав этого… Надо бойкотировать Предпарламент. Надо уйти в Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов» (Ленин, там же, стр. 262). Ленин резко критикует большевистскую фракцию за ее решение об участии в Предпарламенте. Ленин критикует также и колебание ЦК вокруг этого вопроса. Он говорит: «Невозможны никакие сомнения насчет того, что в «верхах» нашей партии заметны колебания, которые могут стать гибельными» (там же, стр. 263).
Ленин категорически ставит вопрос о восстании почти во всех письмах, начиная с 12 сентября.
Однако все это не производит на ЦК должного впечатления. Тогда Ленин обращается в ЦК с новым письмом от 29 сентября, которое по существу является ультиматумом Ленина перед ЦК: или ЦК примет предложение Ленина о немедленном назначении восстания или Ленин выходит из ЦК. Вот самое важное место из этого письма:
«Если бы мы ударили сразу, внезапно, из трех пунктов, в Питере, Москве и Балтийском флоте, то девяносто девять сотых за то, что мы победим с меньшими жертвами, чем 3-5 июля… При таких шансах, как теперь, не брать власти, тогда все разговоры о власти Советов превращаются в ложь… Видя, что ЦК оставил даже без ответа мои настояния в этом духе с начала Демократического совещания, что Центральный орган (газета ЦК – Сталин. – А.А., вычеркивает из моих статей указания на такие вопиющие ошибки большевиков, как позорное решение участвовать в Предпарламенте, как предоставление места меньшевикам в Президиуме Совета (25 сентября по предложению ЦК большевиков был избран Президиум Петроградского совета как «коалиционный президиум» в составе 4 большевиков, 2 эсеров и 1 меньшевика. – А. А.) и т. д. и т. д., видя это, я должен усмотреть тут «тонкий» намёк на нежелание ЦК даже обсудить этот вопрос, тонкий намёк на зажимание рта и на предложение мне удалиться. Мне приходится подать прошение о выходе из ЦК, что я и делаю и оставить за собою свободу агитации в низах партии и на съезде партии, ибо мое крайнее убеждение, что если мы будем «ждать» съезда Советов и упустим момент теперь, мы губим революцию» (Ленин, там же, стр. 282-283).
Какая была реакция ЦК на этот ультиматум Ленина? В протоколах ЦК нет упоминания ни об этом письме Ленина, ни о принятии или отклонении ЦК отставки Ленина. Официальная история партии тоже обходит молчанием этот эпизод. Единственно, что имеется на этот счет в партийной литературе – это воспоминания Бухарина, члена ЦК. Еще при жизни Ленина, на вечере воспоминаний к четвертой годовщине Октября Бухарин сообщил:
«Письмо (Ленина. – А. А.) было составлено чрезвычайно решительно и угрожало нам всякого рода штрафами. Мы все были ошарашены. Никто до этого вопрос так круто не ставил. Может быть, это был единственный раз в истории нашей партии, когда ЦК единогласно постановил сжечь письмо Ленина… Хотя мы верили, что нам безусловно удастся захватить власть в Петрограде и Москве, но мы думали, что в провинции мы все еще не в силах добиться этого (цитирую по L. Trotzki, «Geschichte der russichen Revolution,» стр. 601). Комментируя это высказывание Бухарина, Троцкий говорит, что решение ЦК о сожжении письма Ленина не было единогласным, но тут Троцкий допускает ошибку, так как ссылается на протокол ЦК от 15 сентября («Протоколы ЦК», стр. 55), где обсуждались первые два письма Ленина, и приводит результаты голосования по этим письмам (там было решено сохранить только один экземпляр: за – 6, против – 4, воздержалось –6). У Бухарина же речь идет о третьем письме Ленина от 29 сентября (как приписка к статье «Кризис назрел», приписка предназначалась только для членов ЦК, ПК, МК и Советов. Ленин, ПСС, Т. 34, стр. 280-283).
Письмо от 29 сентября все-таки возымело свое действие. Об этом мы поговорим в следующей главе.

Глава 13
ЦК – ОРГАНИЗАТОР РЕВОЛЮЦИИ
Ленин, опираясь на Троцкого (Ленин: «Троцкий был за бойкот. Браво, т. Троцкий!»), добился первого и очень серьезного тактического успеха: заседание ЦК от 5 октября 1917 года выносит постановление всеми голосами против одного (вероятно, Каменев) уйти из Предпарламента в первый же день открытия его сессии, огласив там соответствующую декларацию («Протоколы ЦК РСДРП (б)», стр. 76). 7 октября 1917 года большевистская фракция, в соответствии с этим требованием ЦК, покинула Предпарламент, огласив мотивированную декларацию. Декларация содержит общеизвестные требования большевиков о власти (Советов), земле, мире и т. д.
Подтекст декларации яснее ее текста – это бойкот демократии и ставка на установление диктатуры через вооруженное восстание.
Того же 7 октября Ленин по специальному решению ЦК от 3 октября 1917 года («Протоколы ЦК…», стр. 74) возвращается из своего финляндского подполья в Петроград, чтобы, как сказано в протоколе, «была возможной постоянная и тесная связь» (там же, стр. 74). Отныне Ленин берет на себя непосредственное руководство над ЦК.
Теперь он имеет возможность встречаться с каждым из членов ЦК и ПК. Его информация тоже стала полнее. Ленин на всякий случай снял бороду и усы, надел грим, сделав себе через ЦК и через большевика Смилгу (председатель областного комитета армии, флота и рабочих Финляндии) удостоверение на имя рабочего Константина Петровича Иванова (Ленин, ПСС, т. 34, стр. 268). На имя Иванова был выписан Ленину пропуск и в Смольный институт, где находился легальный большевистский центр. Хотя Ленин и говорил, что ему нужно фальшивое удостоверение «на всякий случай, ибо возможен и «конфликт» и «встреча»» (там же, стр. 268), но надобность в этом едва ли была. Временное правительство давно не ищет Ленина, а ЦК партии еще 6 сентября предложил Ленину и Зиновьеву («Протоколы ЦК…», стр. 74) в случае их согласия поставить перед ЦИК Советов вопрос об освобождении их от преследования под залог (под залог был освобожден и Троцкий 4 сентября 1917 г.) Однако Ленин предпочел оставаться «нелегальным».
Через три дня после возвращения Ленина – 10 октября 1917 года – происходит с его участием то историческое заседание ЦК, на котором был, наконец, поставлен вопрос о восстании. Это заседание происходило на квартире редактора газеты М. Горького «Новая жизнь» меньшевика-интернационалиста Н. Суханова. Как это случилось, что квартира врага октябрьского переворота Суханова оказалась местом исторического заседания ЦК большевиков, Суханов объясняет так:
«Собрался полностью большевистский партийный ЦК… О, новые шутки веселой музы истории! Это верховное и решительное заседание состоялось у меня на квартире, на Карповке (д. 32, кв. 31). Но все это было без моего ведома. Я по-прежнему очень часто заночевывал где-нибудь вблизи редакции или Смольного, то есть вёрст восемь от Карповки. На этот раз к моей ночевке вне дома были приняты особые меры: по крайней мере, жена моя точно осведомилась о моих намерениях и дала мне дружеский, бескорыстный совет – не утруждать себя после трудов дальнейшим путешествием. Во всяком случае, высокое собрание было совершенно гарантировано от моего нашествия…» (Н. Суханов, «Записки о революции», кн. VII, 1923, стр. 33).
Ленин явился на собрание в парике с упомянутым удостоверением на имя Иванова, а Зиновьев – с бородой, но без шевелюры, тоже с фальшивым удостоверением (Зиновьев, как упоминалось, без особого риска уже с сентября участвовал на заседаниях ЦК, его даже хотели легализовать под залог, но ЦК не соглашался оторвать его от Ленина). Суханов допускает одну ошибку и одно упущение в своем изложении. Упущение в том, что он не говорит, что жена его Г. К. Суханова-Флаксерман была членом большевистской партии и сотрудником Секретариата ЦК партии большевиков («История КПСС», т. 3, кн. 1, стр. 301). Официальный историк замечает, что именно то обстоятельство, что Флаксерман была женой Суханова делало квартиру Суханова «весьма удобной с точки зрения конспирации» (там же, стр. 301).
Ошибка же Суханова заключается в том, что он думал, что собрался весь состав ЦК. Между тем, протоколы ЦК, опубликованные позднее мемуаров Суханова, показывают следующую картину: на решающем заседании ЦК от 10 октября 1917 года присутствовало только 50% всех членов ЦК. Как мы видели, на шестом съезде был избран 21 член ЦК и потом в члены ЦК были переведены три человека из кандидатов ЦК. Таким образом, членский состав ЦК поднялся до 24 человек. Протокол заседания ЦК перечисляет присутствующих в следующем порядке: Ленин, Зиновьев, Каменев, Троцкий, Сталин, Свердлов, Урицкий, Дзержинский, Коллонтай, Бубнов, Сокольников, Ломов (Оппоков). Как обычно, председательствует Свердлов, которого Троцкий называет «Генеральным секретарем Октябрьской революции» (Свердлов был фактическим первым секретарем ЦК и руководителем всей партийной иерархии).
Повестка дня заседания вовсе не выглядит «исторически»:
Вот она: 1) Румынский фронт
2) Литовцы
3) Минский и Северный фронт
4) Текущий момент
5) Областной съезд
6) Вывод войск
Все эти практические и тактические вопросы сформулированы нарочито так, чтобы вернее завуалировать главный и решающий вопрос о судьбе всей революции – четвертый вопрос о текущем моменте. По этому-то вопросу с докладом выступил Ленин. Он теперь имел возможность лично изложить свои аргументы за восстание. Его основная мысль: политически восстание давно назрело, но в партии «с начала сентября замечается какое-то равнодушие к вопросу о восстании… Это недопустимо… Вопрос стоит очень остро и решительный момент близок… Абсентеизм и равнодушие масс можно объяснить тем, что массы утомились от слов и резолюций… Политически дело совершенно созрело для перехода власти… Надо говорить о технической стороне. В этом все дело. Между тем мы, вслед за оборонцами, склонны систематическую подготовку восстания считать чем-то вроде политического греха. Ждать до Учредительного собрания, которое явно будет не с нами, бессмысленно» («Протоколы ЦК…», стр. 84-85).
В прениях выступило только три человека и то не по принципиальному вопросу о восстании, а с информацией о состоянии дел на местах (Ломов, Урицкий, Свердлов). Голосуется предложенная Лениным резолюция о том, что вся внешняя и внутренняя обстановка «ставит на очередь дня вооруженное восстание. Признавая таким образом, что вооруженное восстание неизбежно и вполне назрело, ЦК предлагает всем организациям партии руководствоваться этим и с этой точки зрения обсуждать и разрешать все практические вопросы» (там же, стр. 85-86). За резолюцию голосуют 10 человек, против – два (Каменев и Зиновьев).
Таким образом, решение о большевистском восстании было принято меньшинством ЦК (10 за, 2 против, 12 отсутствовало). Из отсутствующих важных членов ЦК два – Рыков и Ногин (председатель Московского Совета) определенно были на стороне голосовавших против, к ним примыкал и другой видный член ЦК Милютин (см. Л. Троцкий, цит. пр., стр. 612). На этом же заседании Дзержинский предложил «создать для политического руководства на ближайшее время Политическое бюро из членов ЦК». В протоколе сказано, что такое Бюро создано из семи человек: Ленин, Зиновьев, Каменев, Троцкий, Сталин, Сокольников и Бубнов («Протоколы ЦК…», стр. 86).
Л. Троцкий говорит, что это Политбюро оказалось не жизнеспособным и ни разу не собралось в указанном составе (L. Trotzki, Geschichte der rus-sischen Revolution, стр. 616). На заседании не был записан срок начала восстания, но Троцкий пишет, что устно было условлено: восстание начнется 15 октября (Сталин это оспаривал, говоря, что октябрьское восстание произошло именно тогда, когда оно было назначено – 25 октября) (L. Trotzki, там же, стр. 616).
Один очень характерный и существенный момент в резолюции: почему надо спешить с восстанием, резолюция ЦК перечисляет благоприятные предпосылки, называет и одну отрицательную предпосылку, могущую сорвать восстание. В резолюции об этом сказано так: «угроза мира империалистов с целью удушения революции в России» («Протоколы ЦК…», стр. 86). Эта «угроза мира» дополнялась другой угрозой – предполагаемым предоставлением земли крестьянам, над проектом которого работали и ЦИК Советов и Временное правительство. А эти – мир и земля – как раз и были те два кита, на которых строилась вся стратегия захвата власти большевиками.
На второй день после решения ЦК о восстании Зиновьев и Каменев обратились к «Петроградскому, Московскому областному, Финляндскому областному комитетам РСДРП, большевистской фракции, Петроградскому Исполкому Советов, большевистской фракции съезда Советов Северной области» с заявлением против восстания. Они писали: «Говорят: 1) за нас уже большинство народа в России и 2) за нас большинство международного пролетариата. Увы! – ни то, ни другое неверно, и в этом все дело» (там же, стр. 88).
Заявление Зиновьева и Каменева не имело практических последствий. Большевистская машина восстания начала работать методически и систематически. Меньшевики и эсеры, не желая того, сами способствовали созданию весьма важного, быть может, решающего легального органа этой машины – Военно-революционного комитета. Еще за день до заседания ЦК – 9 октября происходило заседание Петроградского Совета, в котором сейчас большевики были в большинстве. На этом заседании говорилось о необходимости создания, во-первых, контроля над действиями Петроградского военного штаба (которого обвиняли, что он хочет вывести революционный гарнизон из Петрограда), во-вторых, организации такого органа, который мобилизовал бы население для обороны Петрограда – Комитета революционной обороны. Меньшевики и эсеры сначала были против этого, но потом сами внесли предложения, которые гласили:
1. создать при командующем войсками Петроградского округа «коллегию» из представителей Совета, и всякий вывод той или иной части войск может быть произведен только с согласия этой «коллегии»,
2. очистить командный состав от правых,
3. создать комитет революционной обороны Петрограда.
Большевистский Исполком Советов весьма охотно принял эти предложения (за 13, против – 12) (Н. Суханов, цит. пр., стр. 38). В тот же день состоялся пленум Совета, на котором нашли, что предложения меньшевиков и эсеров недостаточно радикальны. Пленум Совета записал, что власть должна перейти в руки Советов, что же касается «революционного комитета обороны» Петрограда, который «сосредоточил бы в своих руках все данные, относящиеся к защите Петрограда и подступов к нему» то он должен быть создан (из резолюции).
Так была подготовлена, при участии меньшевиков и эсеров, почва по созданию легального органа восстания – Военно-революционного Совета. Он был официально создан 12 октября. Что речь идет об органе восстания знали только большевистские члены Совета, его меньшевистские и эсеровские члены полагали, что создается, по существу, тот орган, который они сами же предложили. Большевики и Троцкий в особенности делали все возможное и невозможное, чтобы укрепить их в этом заблуждении. Даже в постановлении о. задачах комитета большевики сумели ловко замаскировать его истинную цель. Однако надо было бы быть очень наивным, чтобы не видеть этой истинной цели создаваемого органа. В самом деле, вот что говорилось в постановлении Исполкома:
«Ближайшими задачами Военно-революционного комитета являются: определение боевой силы и вспомогательных средств, необходимых для обороны столицы; затем учет и регистрация личного состава гарнизона Петрограда и его окрестностей, а равно и учёт предметов снаряжения и продовольствия, разработка плана работ по обороне города, меры по охране его от погромов и дезертирства, поддержание в рабочих массах и солдатах революционной дисциплины. При Военно-революционном комитете организуется гарнизонное совещание, куда входят представители частей всех родов оружия. Гарнизонное совещание будет органом, содействующим Военно-революционному комитету в проведении его мероприятий, информирующим его о положении дел на местах и поддерживающим тесную связь между комитетом и частями» (Н. Суханов, там же, стр. 40-41).
Во главе Военно-революционного комитета был поставлен левый эсер П. Е. Лазимир, который, разумеется, не знал, что он возглавляет легальный штаб восстания ЦК партии большевиков! Зато он был окружен большевиками, которые знали, в чем дело: это – сам Троцкий, потом товарищ председателя Подвойский (накануне переворота он и юридически заменил Лазимира), секретарь комитета Антонов-Овсеенко, члены – Невский, Юренев, Мехоношин (меньшевики и правые эсеры отказались войти в этот комитет). Большевистские конспираторы так хорошо организовали свой комитет, что создали при нем отличные вспомогательные службы. Таковыми были отделы комитета: 1) обороны, 2) снабжения, 3) связи, 4) информации, 5) рабочей милиции, 6) донесений, 7) комендантуры (Суханов, там же, стр. 41). Комитет прочно опирался на гарнизон в 150 тысяч солдат («История КПСС», стр. 314).
Словом, Ленин, став теперь «оборонцем» больше, чем сам Керенский, создал легально-нелегальную власть над Петроградом почти за две недели до того, как он захватил власть над всей страной. В этих условиях поражала бездеятельность Временного правительства.
Второе заседание ЦК, посвященное вооруженному восстанию, состоялось 16 октября (29 октября) 1917 г. (если, как Троцкий утверждает, вооруженное восстание было назначено на 15 октября, то этот срок был пропущен). На этот раз заседание было расширенное – ЦК заседал совместно с ответственными руководителями Исполнительной комиссии (бюро) Петроградского комитета, Военной организации, Петроградского Совета, Профессиональных союзов, железнодорожников, Петроградского окружного комитета. Протокол не перечисляет фамилий присутствовавших, но из голосования видно, что присутствовало 25 человек, в том числе члены ЦК Ленин, Свердлов, Зиновьев, Каменев, Сокольников, Сталин, Скрыпник, Иоффе, Милютин, Дзержинский. (Л. Троцкий в этом заседании не участвовал, так как руководил пленумом Петроградского Совета, на котором того же 16 октября утверждался Военно-революционный комитет.) Расширенное заседание происходило на окраине Петрограда, в помещении Лесновско-Удельнинской районной Думы, которая находилась в руках большевиков (председателем ее был М. И. Калинин) («История КПСС», стр. 306).
На этом заседании Ленин обосновал решение 10 октября о восстании, а представители ЦК и названных выше организаций докладывали о том, как и насколько успешно идет техническая подготовка восстания. Тут в генеральном штабе партии трезво, деловито и без всякого ложного пафоса взвешивались все плюсы и минусы происходящей подготовки. Уже из сухого протокольного изложения видно, что Ленин и его ученики подходили к восстанию как к искусству, которым они владели в совершенстве. Конечно, раздавались и пессимистические нотки неверия в успех дела, но они тонули в большом хоре убежденных сторонников восстания.
Ленин принципиально нового ничего не сказал. Он только заметил, что сейчас стоит дилемма – либо новая корниловщина, либо власть большевиков. Он сказал, что массы требуют от большевиков не слов, а дел «в борьбе с войной и в борьбе с разрухой»; Ленин пожелал сначала выслушать доклады с мест из большевистских центров, прежде чем делать дальнейшие выводы. При этом он многозначительно добавил: «Настроением массы руководствоваться невозможно, ибо оно изменчиво и не поддается учету» («Протоколы ЦК…», стр. 94).
Свердлов, председательствовавший и на этом заседании, доложил, что партия выросла до 400 тысяч человек (данные эти оказались преувеличенными), растет влияние большевиков в Советах, а также в армии и на флоте.
Руководитель Петроградского комитета партии Бокий доложил положение дел по районам столицы : Васильевский остров – боевого настроения нет, но боевая подготовка ведется.
Выборгский район – готовится к восстанию и образован Военный Совет.
1-ый городской район – Красная гвардия есть, но настроение трудно учесть.
2-ой городской район – настроение лучше.
Московский район – выйдут по призыву Совета, но не партии.
Нарвский район – стремления выступать нет, но авторитет партии не падает.
Невский район – за Советом пойдут все.
Охтенский район – дело плохо.
Петербургский район – настроение выжидательное.
Рождественский район – то же самое.
Пороховский район – настроение в пользу большевиков улучшилось.
Шлиссельбург – настроение в пользу большевиков.
Крыленко, докладывая от Бюро Военной организации ЦК заявил, что у них в Бюро расхождения в оценке положения в гарнизоне, но что он лично думает, что настроение в полках «поголовно наше».
Представитель Петроградской окружной организации Степанов заявил, что в округе «настроение боевое, готовятся к выступлению», большинство гарнизонов большевистские. Володарский от имени Петроградского Совета заявил, что «на улицу никто не рвется, но по призыву Совета все явятся». Представитель профсоюзов (500 тыс. чел.) Шмидт сказал, что «влияние нашей партии преобладающее… Требуют всей власти Советам».
Представитель союза металлистов Шляпников (бывший член ЦК) заметил, что у них влияние большевиков преобладает, но «большевистское выступление не является популярным; слухи об этом даже вызвали панику».
Скрыпник от фабрично-заводских комитетов констатирует, что люди хотят, чтобы от слов перешли к делу; руководители отстали от масс. Шмидт дополнительно говорит, что петроградские и московские железнодорожные узлы ближе к большевикам; почтовики – низшие служащие – большевики.
Свердлов дополнительно информирует, что в Москве в связи с резолюцией ЦК предприняты шаги выяснения положения о возможности восстания («Протоколы ЦК…», стр. 93-97).
На основе этих информационных докладов о подготовке к восстанию развернулись прения «О текущем моменте». В прениях выступил 21 человек, некоторые выступили по несколько раз. Милютин и Шотман заявили, что партия к восстанию не готова и выступать сейчас рано. Скалов заявил, что до созыва II съезда Советов нельзя устраивать восстание, но на съезде нужно взять власть. Володарский тоже считал, что вопрос о взятии власти надо решать на II съезде. Пессимистически был настроен и Г. И. Бокий. Зиновьев и Каменев повторили свою старую точку зрения и решительно выступили против восстания, по крайней мере, в ближайшие дни. Зиновьев говорил: «Мы должны сказать себе прямо, что в ближайшие пять дней мы не устраиваем восстания». Каменев говорил, что с принятия резолюции прошла неделя и ничего не сделано для восстания. Вывод этой недели – «данных для восстания у нас нет». В другой речи Каменев косвенно подтвердил указание Троцкого, что восстание было назначено на 15 октября. Каменев сказал: «Раньше говорили, что выступление должно быть до 20, а теперь говорят о курсе на революцию… Назначение восстания есть авантюризм». Сталин, возражая Каменеву и Зиновьеву, заявил, что их выжидательная тактика с восстанием только помогает контрреволюции организоваться, но «день восстания должен быть целесообразен». Все другие ораторы тоже поддержали курс на немедленное восстание.
После прений на голосование были внесены две резолюции:
1. Резолюция Ленина: «Собрание вполне приветствует и всецело поддерживает резолюцию ЦК, призывает все организации и всех рабочих и солдат к всесторонней и усиленнейшей подготовке вооруженного восстания, к поддержке создаваемого для этого Центральным Комитетом центра и выражает полную уверенность, что ЦК и Совет своевременно укажут благоприятный момент и целесообразные способы наступления»;
2. Резолюция Зиновьева: «Не откладывая разведочных, подготовительных шагов, считать, что никакие выступления впредь до совещания с большевистской частью съезда Советов – недопустимы».
За резолюцию Ленина голосовало: за – 19, против – 2, воздержалось – 4. За резолюцию Зиновьева голосовало: за – 6, против – 15, воздержалось – 3 («Протоколы ЦК…», стр. 97-104).
Самым чудовищным преступлением в большевистской партии считается нарушение дисциплины партии безотносительно к тому, какие бы веские аргументы ее нарушитель ни приводил. При этом, чем выше стоит в иерархии партии нарушитель дисциплины, тем больше ответственности.
Поэтому даже Ленин, когда он оказывался в высшем органе партии в меньшинстве, вел закрытую полемику, но никогда открыто не выступал против решения большевистского ЦК. Если случалось, что Ленин намеревался нарушить этот принцип дисциплины, то он угрожал выходом из ЦК, чтобы как рядовой член партии получить свободу действия против ЦК и его неугодных ему решений.
Каменев и Зиновьев, проголосовав 10 и 16 октября против восстания, выступив в непартийной газете «Новая жизнь» (орган Горького и Суханова) против решения ЦК, будучи его членами, нарушили этот железный закон большевистской дисциплины. Каменев 18 октября писал: «Не только я и т. Зиновьев, но и ряд товарищей-практиков находят, что взять на себя инициативу вооруженного восстания в настоящий момент при данном соотношении общественных сил, независимо и за несколько дней до созыва съезда Советов было бы недопустимым, гибельным для пролетариата и революции шагом» («Протоколы ЦК…», стр. 116).
Это выступление вызвало у Ленина взрыв возмущения. До глубины души, видимо, возмутили Ленина и выступления Каменева и Зиновьева в ЦК. Ленин писал в ЦК: «Зиновьев имеет бесстыдство утверждать, что «партия не опрошена» и что такие вопросы (восстание), не решаются десятью человеками» или: «Каменев бесстыдно кричал: «ЦК провалился, ибо за неделю ничего не сделано» (опровергнуть я не мог, ибо сказать, что именно сделано, нельзя)», и Ленин категорически потребовал от ЦК: «Каменев и Зиновьев выдали Родзянко и Керенскому решение ЦК своей партии о вооруженном восстании… Ответ на это может и должен быть один: немедленное решение ЦК: …ЦК исключает обоих из партии». Ленин добавляет: «Мне нелегко писать про бывших близких товарищей, но колебания здесь я считал бы преступлением… Изменником может стать лишь свой человек» (Ленин, ПСС, т. 34, стр. 424-426). Это письмо Ленина в ЦК, датированное 19 октября, не произвело особого впечатления не только на Зиновьева и Каменева, но даже и на ЦК в целом. Правда, Каменев еще 16 октября (за три дня до письма Ленина) в ответ на новое решение ЦК о восстании подал заявление о выходе из ЦК, но оно еще не рассматривалось ЦК.
20 октября происходит новое заседание ЦК. Присутствуют – Троцкий, Сталин, Сокольников, Дзержинский, Урицкий, Иоффе, Свердлов, Милютин, Коллонтай. Отсутствуют Ленин, Каменев, Зиновьев. Но обсуждается как раз заявление Ленина о Каменеве и Зиновьеве. Вот некоторые интересные выдержки из прений:
Свердлов: «ЦК не имеет права исключать из партии… Отставка Каменева должна быть принята».
Сталин: «Предложение Ленина должно быть разрешено на пленуме и предлагает в данный момент не решать».
Милютин: «Присоединяется к мнению т. Сталина, но доказывает, что вообще ничего особенного не произошло».
Троцкий: «Считает, что отставка Каменева должна быть принята».
Сталин (второй раз): «Считает, что Каменев и Зиновьев подчинятся решениям ЦК… Считает, что исключение из партии не рецепт, предлагает оставить в ЦК».
В результате прений предложение Ленина об исключении Каменева и Зиновьева из партии отклоняется, но отставка Каменева, как члена ЦК, принимается (за – 5, против – 3) («Протоколы ЦК…», стр. 106-107).
Однако и это решение об отставке Каменева было потом пересмотрено. На последнем заседании ЦК перед переворотом – 24 октября 1917 года – Каменев принимает руководящее участие (там же, стр. 119).
Активная защита Сталиным Каменева и Зиновьева против Ленина выявилась не только в выступлениях Сталина на заседаниях ЦК, но и в том, что он в ЦО партии «Рабочий путь» без ведома своего соредактора Сокольникова поместил, во-первых, письмо в редакцию Зиновьева, в котором Зиновьев говорит, что «действительные мои взгляды по спорному вопросу очень далеки от тех, которые оспаривает т. Ленин» и предлагал «отложить наш спор до более благоприятных обстоятельств» ; во-вторых, Сталин сделал к этому заявлению следующее явно антиленинское примечание от редакции: «Мы в свою очередь выражаем надежду, что сделанным заявлением т. Зиновьева (а также заявлением т. Каменева в Совете) вопрос можно считать исчерпанным. Резкость тона статьи Ленина не меняет того, что в основном мы остаемся единомышленниками» (там же, стр. 114, 115). Когда на заседаниях ЦК от 20 октября выяснилось, что Сталин действовал самочинно, а его соредактор Сокольников это действие считал ошибочным, как и Ленин, то Сталин заявил о своем выходе из редакции, но ЦК отставки его не принял (там же, стр. 108).
Газеты Петрограда полны сведений о предстоящем восстании большевиков. Не только из выступления Каменева и Зиновьева, но из самих статей Ленина в «Рабочем пути» совершенно ясно видно, что восстание – дело решенное, гадают только о сроке – когда же оно назначено. Максим Горький, который так близок был к Ленину, 18 октября выступил в «Новой жизни» со статьей «Нельзя молчать!». Он писал: «Всё настойчивее распространяются слухи о том, что 20-го октября предстоит «выступление большевиков»». Он предупреждал против повторения «отвратительных сцен 3-5 июля» и писал: «Вспыхнут… все темные инстинкты толпы, раздраженной разрухою жизни, ложью и грязью политики – люди будут убивать друг друга, не умея уничтожить своей звериной глупости». Он предлагал ЦК большевиков опровергнуть слухи о восстании, если этот ЦК не стал «орудием в руках бесстыднейших авантюристов или обезумевших фанатиков». (Н. Суханов, «Записки о революции», кн. VII, стр. 46-47). «Обезумевшим фанатиком» Горький считал Ленина.
Между тем, политическая и особенно техническая подготовка восстания шла на всех парах. 21 октября большевики созвали собрание полковых и ротных комитетов всех частей армии и флота столицы. На собрании доклад о «текущем моменте» сделал Троцкий. Результат: «21 октября Петербургский гарнизон окончательно признал единственной властью Совет, а непосредственным начальствующим органом Военно-революционный комитет» (Суханов, там же, стр. 86). Свидетель Суханов утверждает: «Уже 21 октября Временное правительство было низвергнуто, и его не существовало на территории столицы…» (там же, стр. 95). 22 октября Петроградский Совет документально подтвердил, что властью в столице является не Керенский, а Троцкий. В этот день Совет разослал по всем частям гарнизона телефонограмму, в которой говорилось: «Никакие распоряжения по гарнизону, не подписанные Военно-революционным комитетом, не действительны» (там же, стр. 101). Одновременно Военно-революционный комитет выпускает прокламацию и к населению Петрограда:
«В интересах защиты революции… нами назначены комиссары при воинских частях и особо важных пунктах столицы и ее окрестностей. Приказы и распоряжения, распространяющиеся на эти пункты, подлежат исполнению лишь по утверждению их уполномоченными нами комиссарами. Комиссары, как представители Совета, неприкосновенны» (там же, стр. 109).
Это уже было начало открытого восстания, руководимого из комнаты 18 Смольного института (там помещалась большевистская фракция Совета).
Почему же в этих условиях бездействовало правительство? Может быть, надо было много сил, чтобы изолировать обитателей комнаты 18? Суханов уверенно свидетельствует: «Хороший отряд в пятьсот человек был совершенно достаточен, чтобы ликвидировать Смольный со всем его содержанием» (там же, стр. 109). У Временного правительства, однако, не только не было воли к власти, но даже воли к жизни. Даже его вернейшая опора – Петропавловская крепость, – которая отказалась принять и признать комиссара Троцкого, после доклада Троцкого на собрании гарнизона перешла на сторону большевиков. Гарнизон Петропавловска почти единогласно принял резолюцию о советской власти и о своей готовности восстать против правительства. В крепости было около 100 тысяч винтовок. Одной речью Троцкого большевики заполучили эти 100 тысяч винтовок. Ленин был прав. Переворот в Петрограде не только созрел, но и перезрел.
Заседание ЦК, которое дало последние директивы по проведению переворота, состоялось 24 октября 1917 г. На нем отсутствуют Ленин, Зиновьев, Сталин, но присутствуют Каменев, Дзержинский, Ногин, Ломов, Милютин, Иоффе, Урицкий, Бубнов, Свердлов, Троцкий, Берзин – всего 11 членов из 24.
Протокол этого заседания начинается с указания: «т. Каменев предлагает, чтобы сегодня без особого постановления ЦК ни один член ЦК не мог уйти из Смольного. Принято» («Протоколы ЦК…», стр. 119). Таким образом, Каменев, голосовавший против восстания, теперь, когда решается его судьба, стал вместе с Троцким и Свердловым во главе восстания. Причины неприсутствия Сталина (вероятно, в редакции ЦО) и Зиновьева неизвестны. Ленин свое неприсутствие объяснил в письме к Свердлову от 23 октября так: «На пленуме мне, видно, не удастся быть, ибо меня «ловят» («Октябрьское вооруженное восстание», Москва, 1957 г., стр. 66). На заседании происходит распределение членов ЦК по главным пунктам и объектам восстания. Назначаются: Бубнов на железные дороги, Дзержинский – на почту и телеграф, Милютин – организация продовольственного дела, Свердлов – наблюдение за Временным правительством, Ломов и Ногин – связь с Москвой, Каменев и Берзин – ведение переговоров с левыми эсерами. По предложению Троцкого, решено создать запасной штаб восстания в Петропавловской крепости (постоянную связь с крепостью должен поддерживать Свердлов). В связи с этим решено снабдить всех членов ЦК пропусками в крепость («Протоколы ЦК…», стр. 119-121). Имя и функция Сталина, равно как и Зиновьева, в Протоколе не упоминаются.
Того же 24 октября 1917 года Ленин обратился со своим последним перед переворотом письмом в ЦК. В этом письме он писал:
«Изо всех сил убеждаю товарищей, что теперь все висит на волоске, что на очереди стоят вопросы, которые не совещаниями решаются, не съездами (хотя бы даже съездами Советов), а исключительно народами, массой, борьбой вооруженных масс… Надо во что бы то ни стало сегодня вечером, сегодня ночью арестовать правительство… нельзя ждать!! Можно потерять всё!!.. Правительство колеблется. Надо добить его во что бы то ни стало. Промедление в выступлении смерти подобно» (Ленин, ПСС, т. 34, стр. 435-436).
Это письмо Ленина на заседании ЦК не обсуждалось. Оно, видно, опоздало, так как ЦК уже решил начать восстание, как мы уже видели выше. Ленин явился в Смольный уже в разгаре подготовки восстания. Официальный историк пишет: «До позднего вечера 24 октября Ленин вынужден был оставаться на конспиративной квартире. Волнуясь за исход восстания, он трижды направлял Фофанову с письмами… для передачи их в ЦК… Поздним вечером пришел связной ЦК Эйно Рахья… Ленин тотчас же принял решение идти в Смольный: переменил одежду, завязав щеку платком, надел парик, старую заношенную кепку и поздно вечером покинул последнюю конспиративную квартиру» («История КПСС», там же, стр. 322).
Тем временем, по свидетельству Троцкого, Военно-революционный комитет разработал тактическую схему завоевания столицы. Он говорит: «Город разбит на боевые участки, подчиненные своим ближайшим штабам. На важнейших пунктах сосредоточены бойцы Красной гвардии. Они приведены в связь с войсками по соседству, где охранные роты стоят наготове. Цели каждой отдельной операции и силы, необходимые для этого, утверждены заранее» (Троцкий, цит. пр., стр. 664).
Как прошло само восстание, рассказывает свидетель Суханов:
«Сопротивление не было оказано. Начиная с двух часов ночи, небольшими силами, выведенными из казарм, были постепенно заняты вокзалы, мосты, осветительные учреждения, телеграф, телеграфное агентство. Группки юнкеров не могли и не думали сопротивляться. В общем, военные операции были похожи скорее на смену караулов в политически важных центрах города… начавшиеся решительные операции были совершенно бескровны; не было зарегистрировано ни одной жертвы… Город был совершенно спокоен» (Суханов, там же, стр. 160).
Утром 25 октября Керенский уехал на Северный фронт, чтобы привести в Петроград верные правительству части (большевики пишут, что Керенский бежал на машине с американским флагом), но восстание развивается успешно и без сопротивления. В 2 часа 35 минут Ленин и Троцкий на экстренном заседании Петроградского Совета в Смольном торжественно объявляют о переходе власти в руки Советов в лице Военно-революционного комитета. Некоторые министры арестованы, другие во главе с новым «диктатором», заместителем Керенского М. Н. Кишкиным засели в Зимний дворец и сопротивляются. Их защищают юнкера и женский ударный батальон. Военно-революционный комитет предлагает им сдаться без боя, но они не сдаются. Тогда знаменитый крейсер «Аврора» в 9 часов 40 минут вечера делает свой символический холостой выстрел. Это приказ Красной гвардии штурмовать Зимний дворец. Завязался короткий бой, в результате которого Зимний дворец капитулирует. Большевистский октябрьский переворот совершился. Жертвы переворота: 6 убитых и 50 раненых («История КПСС», там же, стр. 328).
В ЦК обсуждается вопрос о составе первого советского правительства. Троцкий вспоминает: «Надо формировать правительство. Нас несколько членов ЦК».
Летучее заседание в углу комнаты. «– Как назвать? – рассуждает вслух Ленин. Только не министрами: гнусное, истрепанное название». Троцкий предлагает министров назвать «народными комиссарами», а правительство «Советом народных комиссаров»:
«– Совет народных комиссаров? – подхватывает Ленин, – это превосходно: ужасно пахнет революцией».
Троцкий продолжает: «На другой день на заседании ЦК партии Ленин предложил назначить меня председателем Совета народных комиссаров. Я привскочил с места с протестом – до такой степени это предложение показалось мне неожиданным и неуместным.
«– Почему же? – настаивал Ленин: – вы стояли во главе Петроградского Совета, который взял власть», – я предложил отвергнуть предложение без прений. Так и сделали» (Л. Троцкий, «Моя жизнь», ч. II, Берлин, 1930, стр. 60-61).
Соответствующий протокол ЦК Сталин не разрешал опубликовывать, не опубликован он и до сих пор, но ЦК никогда и не опровергал вышеприведенное утверждение Троцкого. Что Троцкий был из всех членов ЦК наиболее последовательным сторонником Ленина в Октябрьской революции – это подтверждают решительно все документы эпохи. Даже Сталин писал в первую годовщину Октябрьской революции:
«Вся работа по практической организации восстания проходила под непосредственным руководством председателя Петроградского Совета Троцкого. Можно с уверенностью сказать что быстрым переходом гарнизона на сторону Совета и умелой постановкой работы Военно-революционного комитета партия обязана прежде всего и, главным образом, т. Троцкому» (Л. Троцкий, там же, стр. 233).
Джон Рид в своей знаменитой книге «10 дней, которые потрясли мир» как о вождях Октября говорит только о Ленине и Троцком. Он отмечает, в полном согласии с протоколом ЦК, что с самого начала «из интеллигентов за восстание стояли только Ленин и Троцкий» (Джон Рид, «10 дней, которые потрясли мир», Москва, 1957, стр. 53).
В предисловии к этой книге Ленин написал, что «она дает правдивое и необыкновенно живо написанное изложение событий». Все, что здесь доказывается о роли Троцкого, кажется просто излишним.
Но вот в 1968 году в СССР вышла книга академика И. И. Минца в двух томах (2065 стр.!) «История Великого октября», где на стр. 954 о Троцком сказано: «Хотя Троцкий и голосовал за резолюцию о восстании, он не признавал его необходимости, практически его не готовил, никакого участия в разработке плана восстания не принимал». Уже одна эта цитата достаточно ярко характеризует всю фальшь и историческую субъективность всей советской историографии об Октябрьской революции, главой которой является Минц.
Однако при всем сказанном, при анализе Октябрьской революции все-таки нельзя упускать из виду выдающееся значение в революции той партийной машины, которую создал!» большевики. Порою эта машина действует и без Ленина и даже через голову Ленина, не говоря уже о Троцком.
25 октября (7 ноября) в 10 часов 45 минут вечера открылся II съезд Советов. Открыл его член бюро ЦИК Советов меньшевик Ф. Дан (Церетели и Чхеидзе уехали отдыхать на Кавказ в самый ответственный период революции). На съезде присутствуют 670 делегатов: 300 большевиков, 193 эсера (из них 169 левых), 68 меньшевиков, 14 объединенных интернационалистов, 10 членов Польской партии социалистов (ППС) и Польской партии социал-демократов (ПС-Д), 49 других партий и 36 беспартийных («Второй Всероссийский съезд Советов», Гиз, 1928, стр. 170, 171; см. также Ленин, Собр. соч., 3-е изд. т. XXII, стр. 574).
Избирается президиум: 14 большевиков, 7 эсеров, 3 меньшевика и 1 интернационалист из группы «Новой жизни» Горького. Джон Рид пишет:
«После этого старый ЦИК покидает трибуну и его место занимают Троцкий, Каменев, Луначарский, Коллонтай, Ногин… Весь зал встает, гремя рукоплесканиями. Как высоко взлетели они, эти большевики – от непризнанной и гонимой секты всего четыре месяца назад и до величайшего положения рулевых великой России» (Джон Рид, там же, стр. 91).
Каменев оглашает повестку дня: 1. Организация власти, 2. Декрет о мире, 3. Декрет о земле.
Большевистские лидеры потребовали от съезда санкции происшедшего переворота (Ленин в первый день съезда не присутствовал). В ответ на это меньшевики и эсеры (кроме левых), огласив декларацию протеста «против военного заговора и захвата власти» большевиками, ушли со съезда. Это сразу превратило большевиков из меньшинства (300 из 670 делегатов) в подавляющее большинство (300 из 578). Суханов совершенно прав был, когда писал:
«Уход со съезда меньшевиков и эсеров сильно упростил и облегчил положение Ленина и Троцкого. Теперь никакая оппозиция не путалась в ногах при создании пролетарского правительства» (Суханов, там же, стр. 239).
Что это было так, показывают результаты голосования по декретам: воззвание о переходе власти к Советам было принято всеми голосами против 2 при 12 воздержавшихся. Второе и последнее заседание происходило с 9 вечера 26 октября до 5 часов 15 минут утра 27 октября. На этом заседании Ленин сделал два доклада – 1) о мире и 2) о земле. Был принят «декрет о мире», согласно которому новое правительство обязывалось обратиться ко всем воюющим народам о заключении «немедленного мира без аннексий и контрибуций», для чего предлагалось объявить трехмесячное перемирие. По вопросу о земле был принят декрет, целиком переписанный из программы эсеров (переход земли без выкупа к крестьянам через местные крестьянские комитеты) (Ленин, Собр. соч., 3-е изд. т. XXII, стр. 13-23).
Суханов иронизировал: «И досталось же Ленину за этот дневной грабёж. Эсеры кричали: хорош марксист, травивший нас 15 лет за нашу мелкобуржуазность и ненаучность с высоты своего величия и осуществивший нашу программу, едва захватив власть! А Ленин огрызался: хороша партия, которую надо было прогнать от власти, чтобы осуществить ее программу» (Суханов, там же, стр. 257).
Принимая эсеровскую программу по земельному вопросу, Ленин знал, что он делал. Россия была крестьянской страной (80% населения составляло крестьянство). Только та политическая партия имела шансы удержаться у власти, которая провозгласит именно эсеровскую программу законом (большевистская аграрная программа требовала национализации земли, что и было осуществлено потом, когда власть укрепилась). Макиавеллианец до мозга костей, Ленин был убежден, что цель (власть) оправдывает средство (плагиат эсеровской программы). Впрочем, сам Ленин ссылался на демократию. В докладе о земле он заявил:
«Здесь раздаются голоса, что сам декрет составлен социалистами-революционерами. Пусть так. Не все ли равно, кем он составлен, но, как демократическое правительство, мы не можем обойти постановление народных низов (тут речь идет о наказе крестьянского съезда Советов. – А. А.), хотя бы мы с ними были не согласны» (Ленин, там же, стр. 23).
Съезд постановил также «Образовать для управления страной, впредь до созыва Учредительного собрания, временное рабочее и крестьянское правительство, которое будет именоваться Советом народных комиссаров» (Ленин, там же, стр. 25). Слово «Временное» и ссылка на Учредительное собрание было тактической данью времени – только так могли большевики рассчитывать на утверждение своего однопартийного правительства даже II съездом Советов, где они были в большинстве. (Уже в январе 1918 г., на III съезде Советов, ссылки на «временное» и Учредительное собрание были исключены (Ленин, там же, стр. 575).
В состав правительства вошли члены ЦК большевиков – Ленин (председатель), Троцкий (народный комиссар иностранных дел), Рыков (народный комиссар по внутренним делам), Милютин (земледелия), Ногин (торговли и промышленности), Ломов (юстиции), Сталин (по делам национальностей), бывшие члены ЦК – Шляпников (труда), Теодорович (продовольствия), Глебов-Авилов (почты и телеграфа). По делам военным и морским был создан комитет в составе трех военных работников ЦК – Антонов-Овсеенко, Крыленко и Дыбенко. Бывший межрайонец из большевиков – Луначарский – стал народным комиссаром просвещения.
Каменев и Зиновьев в состав правительства не были включены, но получили руководящие должности: Каменев стал председателем советского парламента – ВЦИК Советов, а Зиновьев – главным редактором органа ВЦИК – «Известий» (потом Зиновьев стал вместо Троцкого председателем Петроградского Совета).
Состав правительства от имени большевистской фракции был оглашен Каменевым. Суханов, входивший в группу Мартова (она осталась на съезде), был участником заседания 26 октября, на котором утверждались члены правительства. Он пишет, что из оглашенных лиц «аудитории были знакомы только Ленин, Троцкий и Луначарский. Их имена она встречает шумными аплодисментами» (Суханов, там же, стр. 262).
Последним вопросом были выборы Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета (ВЦИК) Советов. Партийный состав ВЦИК Советов оказался таким: всего членов ВЦИК – 101 человек; 62 большевика, 29 левых эсеров, 6 социал-демократов интернационалистов, 3 от украинской социалистической партии и 1 эсер-максималист. Было принято постановление, что ВЦИК должен быть пополнен за счет представителей партий и групп, ушедших со съезда (меньшевиков и эсеров), но этого никогда не случилось (Ленин, там же, стр. 575).
Подводя итоги революции, надо поставить следующий главный вопрос: большевики утверждают, что Октябрьская революция была совершена как социалистическая революция, в отличие от Февральской буржуазной революции. Так ли это? Иными словами, являлась ли Октябрьская революция по своей объявленной программе революцией социалистической? На этот вопрос приходится ответить категорическим: нет! Возьмите «Апрельские тезисы» Ленина, являющиеся программой большевистской революции. Что там сказано о «социалистической революции»? Ни слова. Там сказано, что своеобразие текущего момента в России заключается в переходе от первого этапа революции, давшей власть буржуазии, ко второму этапу, который даст власть пролетариату и беднейшему крестьянству. Там не сказано, что новая власть будет ставить перед собою социалистические задачи. Цели и задачи новой «пролетарской», «советской» власти в «Апрельских тезисах» сведены к следующим пунктам:
1. мир,
2. конфискация помещичьих земель в пользу крестьянства,
контроль советского государства над производством,
слияние всех банков в один национальный банк и контроль над ними.
Все эти требования вполне укладываются в рамки любой радикальной буржуазной революции. Они могли быть с успехом проведены и Временным правительством, опирающимся на Советы (даже контроль над производством – вполне нормальная вещь во время большой войны). Да и сам Ленин писал в тех же «Апрельских тезисах»:
«Не «введение» социализма, как наша непосредственная задача, а переход тотчас лишь к контролю со стороны Советов за общественным производством и распределением продуктов» (Ленин, ПСС, т. 31, стр. 116).
Правда, в «Тезисах» есть и два «социалистических» пункта, которые, однако, остались невыполненными и через 52 года после революции. Эти пункты гласят:
«устранение полиции, армии, чиновничества»,
«плата всем чиновникам, при выборности и сменяемости всех их в любое время, не выше средней платы хорошего рабочего» (там же, стр. 115).
Может быть, если не Ленин, то ЦК большевиков проповедовал «социалистическую революцию» и «социализм»? Вот свидетельство Суханова: «Большевики говорили: «У богачей всего много, у бедных ничего нет. Все будет принадлежать беднякам, все будет поделено между ними. Это говорит ваша собственная рабочая партия, единственная партия, которая борется с богачами и их правительством за землю, мир и хлеб…» Но возникает деликатный вопрос: был ли социализм в этой «платформе»? Не пропустил ли я социализма? Приметил ли я слона?.. Нет, я констатирую, что о социализме, как цели и задачи советской власти большевики в прямой форме тогда не твердили массам, а массы, поддерживая большевиков, и не думали о социализме» (Суханов, там же, стр. 24).
Все документы той эпохи целиком подтверждают утверждение Ленина и свидетельство Суханова о том, что социализм, как ближайшая цель, начисто отсутствует в программе и пропаганде большевиков в Октябрьской революции. Октябрьский переворот был организован и проведен под лозунгом радикальной буржуазно-демократической революции. У Октябрьской революции оказались два лица – ее одно лицо, направленное к народу, было демократическое, ее другое лицо, завуалированное и обращенное к партии, носило антидемократический характер. Советы же были внешним фасадом, за которым очень удачно скрывалась монопартийная диктатура. О советской маске и о втором лице революции народ узнал лишь тогда только, когда большевики прочно овладели властью над всей страной.
Почему большевикам так легко удалось захватить государственную власть? Если бы Временное правительство вышло из войны и объявило радикальную земельную реформу в пользу крестьян, то в России не произошла бы большевистская революция. Она не произошла бы и при отсутствии этих мер, если бы Временное правительство объявило ответственным за июльское восстание и за получение немецких денег не отдельных вождей (Ленин, Зиновьев), а всю партию во главе с ее ЦК со всеми вытекающими отсюда выводами. Ни того, ни другого оно не сделало. В этих условиях «воля к власти» большевиков оказалась сильнее «воли к жизни» существующей власти. Конечно, был еще один чисто субъективный фактор, способствовавший победе большевиков, – это их классический конспиративный аппарат – ЦК и его ячейки.
В «Апрельских тезисах» Ленин писал: «Россия сейчас самая свободная страна в мире из всех воюющих стран» (Ленин, ПСС, т. 31, стр. 114). Вот в этом и заключается общая причина исторической катастрофы – демократическая Россия погибла из-за изобилия свободы, приведшей к безнаказанности ее врагов.

Глава 14
ПЕРВЫЙ КРИЗИС В ЦК ПОСЛЕ ВЗЯТИЯ ВЛАСТИ
Переворот большевиков встретил сопротивление с трех сторон:
Керенский организовал поход командира 3-его конного корпуса генерала Краснова на Петроград, взял Гатчину (27 октября), Царское Село (28 октября), находясь таким образом на подступах к Петрограду. Однако, несмотря на все личные старания Керенского, ни армия в целом, ни казаки (III конный корпус) не захотели идти дальше на Петроград, чтобы свергнуть власть большевиков. По словам генерала Краснова, казаки говорили: «Нам, одним казакам, против всей России не устоять. Если вся Россия с ними (то есть с большевиками. – А. А.), что же будем делать?» (П. Н. Краснов, На внутреннем фронте, «Архив русской революции», т. I, изд. 2-е, Берлин, 1922, стр. 171).
В самом Петрограде против большевиков образовался «Комитет спасения родины и революции», куда вошли меньшевистские и правоэсеровские фракции II съезда Советов, ЦИК Советов старого созыва, представители Всероссийского исполкома железнодорожного профессионального союза (Викжель), Городской думы. Комитет возглавил видный лидер эсеров Год. Борьба этого комитета против большевистского захвата власти ограничилась рядом платонических заявлений, без попытки оказать большевикам вооруженное сопротивление. Вообще вызывает крайнее удивление, как ведет себя знаменитая «революционная демократия» накануне, во время и сейчас же после большевистского переворота. Ее вожди – Церетели и Чхеидзе, – как уже упоминалось, после победы большевиков на выборах в Петроградский и Московский Советы, «умыли руки» и уехали отдыхать к себе на родину – на Кавказ. Заменявший их в руководстве ВЦИК Советов Ф. Дан, как констатирует известный биограф Ленина Давид Шуб, «даже за день до большевистского восстания» возглавил делегацию Советов, которая «явилась к Керенскому и предупредила его, чтобы он ни в коем случае не смел посылать казаков подавлять большевистское восстание», ибо это поведет к «гражданской войне в рядах самого пролетариата» (ж. «Новый журнал», № 107, 1972, стр. 184, – Д. Шуб, «Из давних лет»).
Другой лидер меньшевиков, но меньшевиков-интернационалистов, – Мартов – не покинул II съезд Советов, как это сделало официальное руководство партии меньшевиков, а продолжал активно участвовать в заседаниях съезда, что объективно означало признание правомерности большевистского переворота. Осталась на съезде и партия левых эсеров, голосовавшая за все ленинские декреты, хотя и не согласившаяся войти в состав ленинского правительства (потом в конце ноября левые эсеры вступили в состав Совнаркома).
Лидер официальной партии эсеров Виктор Чернов накануне переворота уехал в Ставку. Его реакцию на октябрьский переворот тоже надо признать более чем странной. К Чернову, в Гатчину, 30 октября приезжала делегация эсеров города Луги за советом: «верна ли занятая ими позиция? Накануне они приняли резолюцию сохранить нейтралитет и свободно пропускать в обе стороны эшелоны, идущие как на помощь правительству, так и по призыву большевиков. Чернов утвердил резолюцию, а на заявление Станкевича, что такое решение – удар в спину правительства, ответил: «Практически важно одно, чтобы пропускались эшелоны правительства, так как эшелоны к большевикам, по-видимому, не идут» («История гражданской войны в СССР», т. II, 1943, стр. 376, см. также – Краснов, цит. пр., стр. 171).
Правда, тот же Дан на II съезде Советов осудил переворот большевиков, но предложил создать коалиционное правительство из большевиков, эсеров и меньшевиков, на что Троцкий не без основания ответил: «Мы открыто ковали волю масс на восстание. Наше восстание победило. Теперь нам предлагают: откажитесь от победы, заключите соглашение. С кем? Вы – жалкие единицы, вы – банкроты, ваша роль сыграна, отправляйтесь туда, где вам отныне надлежит быть: в сорную корзину истории» (Л. Троцкий, Моя жизнь, ч. И, стр. 49).
3. Наиболее эффективное сопротивление большевикам оказал Викжель, который выдвинул платформу создания «однородного социалистического правительства» из всех советских партий в ультимативной форме (в случае отказа большевиков Викжель угрожал всеобщей железнодорожной забастовкой). Ультиматум Викжеля вызвал раскол в ЦК партии большевиков и в советском правительстве.
Позиция Викжеля угрожала не только парализацией жизни страны, но и срывом посылки большевистских частей из Петрограда против наступающего генерала Краснова. В телеграмме, разосланной «Всем, всем, всем», Викжель писал:
«В стране нет власти… образовавшийся в Петрограде Совет народных комиссаров, как опирающийся только на одну партию, не может встретить признания и опоры во всей стране. Необходимо создать новое правительство…» («Протоколы ЦК…», стр. 270). В это «новое правительство» Викжель предлагал включить представителей всех социалистических партий от большевиков и до правых «народных социалистов» включительно. Положение стало настолько угрожающим, что ЦК большевиков решил обсудить требования Викжеля на специальном заседании ЦК, которое и было созвано 29 октября (11 ноября) 1917 г. Присутствовало 11 членов ЦК во главе с Рыковым, Каменевым и Свердловым. Ленин, Троцкий, Зиновьев и Сталин почему-то отсутствовали. По поводу требования Викжеля о создании правительства с участием всех социалистических (советских) партий в протоколе ЦК сказано: «1) Ставится на голосование: ЦК признает необходимым расширение базы правительства и о возможном изменении его состава (принято единогласно)» (там же, стр. 122). В пункте пятом постановления ЦК сказано: «Голосуется предложение: мы не делаем ультиматума из вхождения в правительство всех советских партий до народных социалистов включительно. За 7, против – 3» (там же, стр. 122). Таким образом, ЦК большевиков в отсутствии Ленина и вопреки Ленину ‘принимает ультиматум Викжеля о создании коалиционного правительства из всех социалистических партий «до народных социалистов включительно».
Так как лидеры меньшевиков и эсеров условием своего вхождения в советское правительство ставили устранение из правительства виновников переворота – Ленина и Троцкого, то ЦК обсуждал и данный вопрос. В примечании от редакции «Протоколов ЦК РСДРП (б)» сказано по этому поводу следующее: «В подлинной секретарской записи далее следует зачеркнутый текст: «и соглашается (ЦК) отказаться от кандидатур Троцкого и Ленина, если этого потребуют (принято)» (там же, стр. 122). Этот якобы «зачеркнутый текст» на самом деле был принят в общей редакции в следующем, шестом пункте постановления ЦК. Там сказано: «6. Голосуется предложение: допускается право взаимного отвода партийных кандидатур. Принято: 5 за, 1 против, 3 воздержались» (там же, стр. 123). Для участия на совещании с Викжелем об организации нового правительства ЦК выделил Каменева и Сокольникова, а ВЦИК в свою очередь тоже выделил для той же цели делегацию в составе Свердлова, Рязанова, левого эсера Закса и др.
ЦК большевиков продолжает стоять на точке зрения создания коалиционного правительства даже ценою вывода из правительства своих ведущих вождей – Ленина и Троцкого. Контроль над ЦК на время переходит к демократическому крылу в лице Каменева, Зиновьева, Рыкова, Ногина, Милютина. Официальное положение каждого из них (Каменев – председатель ВЦИК, Зиновьев – председатель Петроградского Совета, Ногин – председатель Московского Совета, Рыков и Милютин – наркомы) делают их исключительно опасными соперниками диктаторского крыла Ленина и Троцкого. Причем большевистская фракция нового парламента – ВЦИК голосует за предложение группы Каменева «по вопросу о численном и персональном представительстве нашей партии в составе правительства». Тогда Ленин обвинил группу Каменева, что этого решения большевистской фракции ВЦИК она добилась вопреки и «за спиной ЦК» (Ленин, ПСС, т. 35, стр. 48). С тем большим упорством Ленин работает над тем, чтобы объявить новое большинство в ЦК «оппозицией» и изолировать его от руководства. Для этого в ход пускаются испытанные методы: созыв с подобранным составом расширенного заседания ЦК наверху и партийных активов в столицах, а также в крупных центрах страны. Так, 1 ноября 1917 года созывается расширенное заседание ЦК, на котором присутствует 23 человека, из них членов ЦК – 12 человек, а 11 человек – это «актив» (представители Петербургского комитета, Военной организации, профсоюзов, 3 члена правительства, но не члены ЦК). На этом заседании Каменев докладывает об условиях меньшевиков и эсеров по созданию коалиционного правительства (вместо Ленина они выдвигают премьером лидера правых эсеров Чернова или Авксеньева, а вместо ВЦИК – создать «Народный Совет», перед которым ответственно правительство).
Выступая по докладу Каменева, Троцкий заявил:
«Из доклада ясно только, как партии, в восстании участия не принимавшие, хотят вырвать власть у тех, кто их сверг… Ясно, что мы не можем дать права отвода, точно так же мы не можем уступить председательство Ленина; ибо отказ от этого совершенно недопустим» («Протоколы ЦК…», стр. 125).
Дзержинский говорит, что «мы не допускаем отвода Ленина и Троцкого». То же самое говорит и Урицкий. В ответ на упреки, что он торговался с антибольшевистскими партиями насчет кандидатур Ленина и Троцкого, Каменев оглашает решение прошлого собрания и доказывает, что делегация не обсуждала кандидатур, не торговалась, а только заслушала мнение других; рвать (переговоры) было не на чем» (там же, стр. 125).
Ленин резко заявил: «Политика Каменева должна быть прекращена в тот же момент. Разговаривать с Викжелем теперь не приходится. Нужно отправить войска в Москву» (там же, стр. 126). Ленин добавляет: «переговоры должны быть как дипломатическое прикрытие военных действий» (там же, стр. 127).
Зиновьев не связывает вопроса о создании коалиционного правительства с именами Ленина и Троцкого. Он говорит: «Для нас ультимативны два пункта: наша программа и ответственность власти перед Советом ЦИК как источником власти» (там же, стр. 127).
Каменев, Милютин, Рязанов стоят за продолжение переговоров. После широких прений ЦК голосует принципиальное предложение: прервать переговоры. «За» голосуют – 4, «против» – 10. В протокол записывается: «ЦК постановляет: переговоры продолжать. Заявить, что для нас ультимативна Программа» (там же, стр. 129-130).
Значит, ультимативны не Ленин с Троцким, а программа партии.
Из протокола ЦК далее видно, что заседание отклонило более решительную резолюцию Ленина о переговорах с Викжелем (там же, стр. 129), приняв компромиссную резолюцию Троцкого. В ней говорилось:
«ЦК постановляет: разрешить членам нашей партии, ввиду уже состоявшегося решения ЦИК, принять сегодня участие в последней попытке левых эсеров создать так называемую однородную власть с целью последнего разоблачения несостоятельности этой попытки и окончательного прекращения дальнейших переговоров о коалиционной власти» (там же, стр. 130).
Группа Каменева голосовала против этой резолюции, несмотря на ее компромиссный характер. Она считала, что переговоры надо вести для действительного создания коалиционной власти, тогда как Ленин и Троцкий рассматривали их как «дипломатическое прикрытие» для подготовки военных действий.
2 ноября (по старому стилю) Ленин созвал новое заседание ЦК с присутствием 15 членов ЦК (из 23). Протокол этого заседания не сохранился, но сохранились принятая там резолюция и заметки Ленина об итогах голосования по каждому пункту резолюции. Резолюции предпосланы следующие вводные слова: «ЦК признает настоящее заседание имеющим историческую важность и потому необходимым зафиксировать две позиции, обнаружившиеся здесь» («Протоколы ЦК…», стр. 131). Не дожидаясь исхода переговоров с советскими партиями, предусмотренных постановлением ЦК от 29 октября (11 ноября), Ленин, по-существу, ставит вопрос о пересмотре этого постановления. Более того. Бывшее большинство ЦК искусным маневрированием он превращает в оппозицию меньшинства, тем более, что под личным давлением Ленина и Троцкого некоторые из бывших сторонников Каменева переходят на сторону Ленина. Идя по этому пути, Ленин и само заседание ЦК от 2 ноября превращает в суд над сторонниками Каменева. В предложенном Лениным проекте постановления ЦК первые три пункта посвящены оппозиции меньшинства, то есть бывшему большинству ЦК. В этих пунктах говорится: «1) ЦК признает, что сложившаяся внутри ЦК оппозиция целиком отходит от всех основных позиций большевизма… 2) ЦК возлагает всю ответственность… за преступные в данный момент колебания на эту оппозицию… 3) ЦК подтверждает, что без измены лозунгу Советской власти нельзя отказываться от чисто большевистского правительства…» (там же, стр. 131).
Но как раз эти три пункта были опущены в постановлении ЦК, опубликованном в «Правде» от 4 ноября 1917 г. Были ли они отвергнуты заседанием ЦК в порядке компромисса с оппозицией? Имеющиеся документы не дают возможности ответить на этот вопрос. В примечании от редакции Полного собрания сочинений Ленина по данному вопросу очень лаконично сказано: «Первые три пункта резолюции в рукописи перечеркнуты» (Ленин, там же, т. 35, стр. 452).
В остальном резолюция ЦК выдержана в компромиссных тонах, причем в шестом пункте сказано: «ЦК подтверждает, что не исключая никого со II съезда Советов, он и сейчас вполне готов вернуть ушедших и признать коалицию этих ушедших в пределах Советов, что, следовательно, абсолютно ложны речи, будто большевики ни с кем не хотят разделить власти» (там же, стр. 45). Поскольку резолюция написана Лениным, ее надо признать чистейшим тактическим маневром. Ленин не собирался делить власть ни с кем, хотя был готов на время принять в правительство представителей левых эсеров, однако при гегемонии большевиков.
3 ноября Ленин переходит в решительное наступление, узнав, что «Вчера на заседании ЦИК большевистская фракция, при прямом участии членов ЦК из состава меньшинства, открыто голосовала против постановления ЦК (по вопросу о численном и персональном представительстве нашей партии в составе правительства)» (Ленин, там же, стр. 48). Действительно, резолюция большевистской фракции ЦИК хотя и вытекала из решения ЦК от 2 ноября, но шла вразрез с линией Ленина и Троцкого на сохранение чисто большевистского правительства. Резолюция большевистской фракции ВЦИК требовала продолжения переговоров о коалиционной власти со всеми партиями, входящими в Советы. В резолюции говорилось о предоставлении половины мест в правительстве эсеро-меньшевикам, о расширении ВЦИК с добавлением в его состав еще 245 представителей: от губернских крестьянских комитетов (75 чел.), от войсковых комитетов (80), от профсоюзов (40), от Петроградской городской думы (50). Эта резолюция была принята ВЦИК (6 против и 1 воздержался). ВЦИК создал комиссию в составе Каменева, Зиновьева и Рязанова от большевиков и Карелина и Прошьяна от левых эсеров для продолжения переговоров по составлению нового пр