Современный обычай и древний закон осетин (Ковалевский) Том 2

Максим Ковалевский

СОВРЕМЕННЫЙ ОБЫЧАЙ
и
ДРЕВНИЙ ЗАКОН.

МОСКВА.
Типография В. Гатцук, Никитский бульвар, собствен, д.
1886.

МАКСИМ КОВАЛЕВСКИИ.

СОВРЕМЕННЫЙ ОБЫЧАЙ
и
ДРЕВНИЙ ЗАКОН.

ОБЫЧНОЕ ПРАВО ОСЕТИН В ИСТОРИКО-СРАВНИТЕЛЬНОМ ОСВЕЩЕНИИ.
In order to understand the most ancient condition of human society all distances must be reduced, and we must look at mankind, so to speak, through the wrong end of the historical telescope.
„Maine. Early law and Custom”.

МОСКВА.
Типография В. Гатцук, Никитский бульвар, собствен, д.
1886.

ОГЛАВЛЕНИЕ
ВТОРОГО ТОМА.
I. Уголовное право Осетин
А) Кровная месть
B) Система выкупов
C) Понятие преступления
D) Отдельные виды преступных действий
E) Система наказаний
II. Судоустройство
III. Судебные доказательства
IV. Процессуальные действия
I. Порядок вчинания иска
II. Судебное следствие
III. Постановка приговора
IV Исполнение приговора

УГОЛОВНОЕ ПРАВО ОСЕТИН.
а) Кровная месть.
Едва ли какая сторона в быте Осетин заслуживает большого внимания, как их уголовные обычаи. Всякий, кто занимается археологией права, кто старается по возможности поднять ту завесу, которая отделяет нас от эпохи первоначального зарождения основных юридических понятий, найдет в праве Осетин обильный материал для характеристики древнейших воззрений на цели наказания и характер преступных действий.
Никакие описания родовых междоусобий в песнях Эдды и Нибелунгах не в состоянии дать такого верного представления о самосуде родов и кровной мести, как сухой нередко перечень фактов, делаемый протоколами медиаторского суда в Дигории или Аллагире, – и это потому, что в нем вполне отсутствует элемент фантазии и вымысла и то несомненное преувеличение, какого требует подчас поэтическое описание. С другой стороны, точные, правда, но крайне отрывочные и не всегда понятные постановления народных Правд о головничествах и вирах, о порядке уплаты их не одним кровником, но и его роднёю, о безнаказанности действий, совершенных над людьми безродными и об особом способе преследования тех, жертвою которых являются родственники, – получают надлежащее освещение в осетинской действительности, так как являются здесь в той бытовой обстановке, которая породила их на свет и которая поэтому одна в состоянии дать ключ к их пониманию.
Но если осетинское уголовное право способно служить иллюстрацией к любому из арийских законодательств в древнейший период его истории, то в свою очередь надлежащим образом оно может быть понято лишь при сравнении с ними. Воззрение на обычай, как на нечто неизменное и постоянное, далеко не отвечает действительности. И он, подобно всему земному, подлежит влиянию времени и отражает на себе изменившиеся обстоятельства. Перемена, в нем происшедшая, может быть при этом нередко так велика, что сам обычай покажется неузнаваемым и потому необъяснимым без восхождения к его прототипу. Последний же встречается уже не в праве данного народа, а, в одном из древнейших прав, сравнительное изучение которых является поэтому необходимым для определения самого источника его происхождения. Вот почему при изложении уголовных обычаев Осетин мы постоянно будем обращаться к примерам из других законодательств, устанавливать аналогии и параллели и представим таким образом не простое их описание, а историко-сравнительное объяснение.
В предшествующих отделах мы видели, что общественная жизнь Осетин доселе представляет существеннейшие стороны того порядка, который привыкли называть родовым. Общность владения в пределах кровного союза, жизнь сообща, по крайней мере, ближайших родственников, при совместном производстве и потреблении – явления, доселе обычные в Осетии. Последствием их надо считать отсутствие в ней того индивидуализма, каким характеризуется современный нам общественный быт. Ни одно действие, могущее иметь юридические последствия, не производится в Осетии без ведома и участия родственников. Хозяйственные занятия, как и охота на людей и животных, предпринимаются здесь не особняком, а при участии и поддержке единокровных, жителей одной и той же семейной общины. Вступает ли частный человек в какие-либо договоры и обязательства, родственники являются то в роли участников заключаемой им сделки, то в роли свидетелей и поручителей. Делает ли он какое заявления на суде, он подтверждает свою клятву клятвой родственников. Брачное право, опека и попечительство, наконец, право наследственное – одинаково отражают на себе влияние, какое в осетинском обществе доселе играет начало кровного родства. При уплате калыма жених ждет имущественной поддержки от своих родственников; при заключении же брака увозом, – теже родственники являются ближайшими помощниками похитителя. Родственникам, и в частности старшему из них, принадлежит обыкновенно роль второго отца по отношению к малолетним сиротам и все родство во всей его совокупности призывается к наследованию, при отсутствии прямых нисходящих.
Итак, влияние родства сказывается на каждом шагу, и родственники являются ежечасными свидетелями поступков каждого, почему и призываются к даче о них показаний на суде в качестве соприсяжников.
При таких условиях понятно, если и содеянное кем-либо злодеяние не носит характера какого-то скрытого действия, неизвестного его родне, а является актом явного насилия, причем виновником не принимается никаких мер против возможности огласки его, по крайней мере, в родственной среде. Эта последняя черта может быть названа общей между всеми горцами нашего Кавказа. У Кабардинцев, как и Горских Татар или Сванетов, – нам приходилось не раз слышать жалобы на то, что тайные убийства и ранения возникли лишь со времени русского владычества, с тех пор, как введенные нами суды перестали признавать право кровного возмездия; в прежние же годы нападение на врага совершалось открыто, и виновные всячески старались огласить свое деяние, видя в нем исполнение священного долга, налагаемого узами родства. Такая публичность преступления встречается во всяком обществе, построенном, подобно осетинскому, на кровном начале: в древнегерманском, например, насколько можно заключить из свидетельства летописцев и текстов варварских законов. Григорий Турский не раз упоминает о производстве мести всенародно и о выставлении трупа убитого напоказ всем . Рипуарская Правда говориь о призыве свидетелей самим виновником убийства, причем труп предварительно располагается им на подмостках . Салическая Правда знает еще другой способ обнародования факта убийства: – это отсечение головы жертвы и выставление ее на перекрестке дорог, на поставленной с этой целью вехе. В законодательстве Скандинавском упоминается об оповещении убийства виновником в судебном собрании (thing); в Баварских же законах об огласке его среди соседей . Та же публичность преступления характеризовала собою и древнеславянские законодательства насколько можно заключить из «Ряда земского права Чехов». Если ответчик не уговорится с истцом о размере вознаграждения, то, даже по захвате его имущества, истец вправе лишить ответчика свободы или убить, и в этом последнем случае он должен, проколов голени, привязать его к конскому хвосту и повлечь к пражской виселице. Обо всем происшедшем он объявляет урядникам (ст. 24) .
В приведенной статье имеется в виду случай осуществления мести при неудавшемся соглашении. Но из этого, очевидно, не следует, чтобы публичность была обязательна в этом только случае, и чтобы постановления, делаемые на ее счет (ст. 29), не были выражением тех старинных обыкновений, в силу которых всякий акт личного возмездия совершаем был открыто ко всеобщему сведению.
Если жизнь сообща ближайших родственников является одной из причин публичности преступного действия, то другой и, несомненно, более важной, надо признать воззрение на месть, как на исполнение священного долга, налагаемого самой религией. Не видя в своем действии ничего позорного, считая его, наоборот, доблестным, заслуживающим всякой славы поступком, виновный спешит оповестить о своем деянии, сопровождая это оповещение нередко прямым обращением к отомщенному им родственнику, от которого он с этого момента ждет для себя особого покровительства и заступничества. Только этой религиозной стороною мести можно объяснить тот факт, что в Осетии, при выдаче родом обидчика кого-либо из своей среды в качестве искупительной жертвы, родственники убитого осуществляли право мести на самой его могиле, думая тем, как замечает упоминающий об этом обряде граф Паскевич, успокоить прах убитого . Осуществивши кровомщение, Осетин, по словам Клапрота, спешит на могилу убитого родственника, чтобы громким голосом оповестить его об исполнении им своего долга. «Я убил твоего убийцу», говорит он при этом случае в своем обращении к покойнику ? В своих записках об Осетии г. Берзенов сообщает, между прочим, следующую интересную подробность, также свидетельствующую о религиозном характере осетинской мести. При кровомщении, говорит этот путешественник, Осетины удовлетворяются нередко тем, что отрезывают виновному ухо, которое затем с большою торжественностью зарывается в могилу убитого . В сказаниях других Кавказских горцев религиозная сторона мести выступает, быть может, еще с большею очевидностью. Часто заходит в них речь о том, как отомстивший за смерть родственника спешит на могилу убитого, чтобы обрадовать его вестью: «теперь ты можешь быть спокоен, – я отомстил за твою смерть». Не редко также приходится слышать рассказы о том, как тот или другой покойник в сновидениях являлся своему потомку, то требуя от него мщения, то разрешая ему заменить месть поминками. В Сванетии мне пришлось не далее как нынешним летом услышать нечто подобное в применении к Путе Дадешкельяни, родоначальнику князей, недавно еще владевших чуть не половиною всей страны. В передаче предания жителями Вольной и Княжеской Сванетии можно отметить то существенное различие, что, тогда как в последней Пута требует мести убившим его Ушкульцам, в первой – он, наоборот, советует воздержаться от нее, в виду многочисленности и силы врагов, и не жалеть только средств на поминки.
Религиозный характер мести, воззрение на нее, как на обязательство, принятое потомком перед предком, выступает также в тех действиях, какие предпринимаются убийцей с целью избежать кровомщения. В траурной одежде, с отпущенными волосами приходит на могилу убитого им осетинский убийца, чтобы совершить обряд самопосвящения, так наз. кифаельдисин. Обряд этот состоит в том, что убийца добровольно отдает себя в руки покойника, а последний, в лице своего потомства, прощает ему его обиду.
При таком воззрении на месть, как на священный долг, как на славный поступок, которым следует гордиться и делать поэтому по возможности общеизвестным, неудивительно, если, с другой стороны, упущение такой обязанности признается позором. Узнавши об убийстве отца, народный герой Батраз, по словам осетинских преданий, идет в собрание (нихас) убивших его нартов и держит им следующую речь: «вы убили отца моего и успокоились, будто не причинили мне никакого вреда; я был тогда маленьким сиротою, теперь же я вырос и в состоянии понимать, что может служить мне позором, и что прославит меня. Я не стану более ходить с опачканным грязью лицом, но смою эту грязь. Сделавши такое вступление Батраз тут же приступает к осуществленью обязанности мести. Обязательство мщения, как чего-то вынуждаемого религией, выступает даже и в тех случаях, когда мститель соглашается на получение выкупа. Убийца не вправе предложить его немедленно, вслед за совершением своего злодеяния. Он должен предварительно бежать из прежнего места жительства, скрываться по месяцам и годам от лиц, имеющих по обычаю право мести. Он может вернуться в оставленное им пепелище только после того, когда родственники его уговорятся насчет размера платежа. В скромном одеянии, с поникшей головой, по целым часам упрашивает он родственников убитого, чтобы они приняли предлагаемый им выкуп, хотя на этот счет и состоялось уже предварительное соглашение между сторонами.
Религиозная сторона мести, так наглядно выступающая еще в быте Осетин, составляет черту общую их обычаям с древнейшими обычаями – как семитических, так и арийских народностей, Английский писатель Thrupp, сочинения которого заслуживают того, чтобы быть вызванными из того забвения, в каком оставляют их современные историки права, еще в 1843 г. собрал ряд данных для характеристик этой именно стороны мести, тем уже любопытной, что ею только объясняется терпимость, с какой древнейшие своды относятся к этому явному нарушению мира и правосудия, благодаря чему месть в более или менее ограниченной форме как бы узаконяется, получает признание самой власти. На востоке, говорит он, поэзия и религиозные предрассудки укоренили начало мести. Арабы убеждены, что кровь убитого вблизи трупа превращается в птицу, именуемую hamah; в эту птицу переселяется душа покойника. «Oscuni! Oscuni!» не перестает щебетать эта птица, что в переводе значит – «дай мне напиться, напиться кровью моего убийцы». Только по осуществлении мести, птица эта исчезает .
Потребовать выкупа, отказаться от личного осуществления права быть мстителем (tair) своего родственника, Арабы считают актом для себя позорным. В числе высших добродетелей, особенно прославляемых их поэтами, наряду с доблестью и гостеприимством мы находим упоминания и о рвении, обнаруживаемом при воздаянии за кровь. Все средства считаются дозволенными в этом случае: измена, обман, клятвопреступление. Поэты громко восхваляют мстителя (tair), вонзающего свой кинжал и медленно вынимающего его из раны. Магомету пришлось считаться с таким прочно укоренившимся обычаем: не отменяя мести, он только ввел ее в определенные границы .
Чем у Арабов является tair, тем у Евреев эпохи Моисеева законодательства – гоэль. Если согласиться с Михаэлисом касательно словопроизводства этого термина, если думать, что он происходит от глагола гаал, означающего опозоривать, то придется вместе с ним признать, что ближайший родственник убитого, на которого согласно книге Чисел (гл. 35 ст. 16 – 21) падала обязанность кровомщения, считался опозоренным до тех пор, пока ему не удавалось смыть обиду кровью виновника. Следовательно и у Евреев кровь жертвы вопиет о мести, следовательно и у них источником последней являлось молчаливое обязательство, принимаемое живущими поколениями по отношению к усопшим. Нечего, конечно, и говорить о том, что кровомщение не узаконено впервые, а только признано Моисеем, и что первые упоминания о нем, как о чем-то уже существующем, встречается в Исходе, говорящем о бегстве случайного убийцы в место убежища, очевидно с целью избежать применения к нему судебного приговора, так как случайное убийство уже в это время не подлежало наказанию, а всегда готовой постигнуть его мести родственников.
Тот же религиозный характер сохраняет месть и в целом ряде арийских законодательств. Ахиллес мстит за смерть Патрокла и, захвативши 12 троянских юношей, согласно данному им обету, приносит их в искупительную жертву своему убитому другу. Отец Гарпалиона, не имея возможности совершить акта личного возмездия, проливает обильные слезы, очевидно, потому, что видит в этом упущение прямой обязанности по отношению к покойному .
Нигде, однако, религиозная сторона мести не выступает с такой очевидностью, как в древнейших славянских законодательствах. В Чешском, как и в Моравском праве, мы встречаемся с любопытным обрядом, совершенно однохарактерным с тем, какой доселе продолжает держаться в среде Осетин, под наименованием кифаэльдшин. Если родственник убитого решался заглушить в себе голос мести, говорит г. Иванишев, то убийца должен был подвергнуться, по крайней мере, символической смерти, и этой символической смертью была покора . В Моравии этот обряд удержался до XVI в. и, по описанию Цтибора из Стовачева, практиковался следующим образом. Убийца с 50 родственниками и знакомыми шел к гробу убитого босой без пояса и падал ниц на самый гроб, а ближайший родственник убитого обнажал меч над его головою так, чтобы острие меча направлено было к самой шее его; три раза спрашивал родственник убийцу: «так ли я теперь властен над твоею жизнью, как ты был властен над жизнью моего брата (или другого родственника), совершая убийство»? Три раза подряд также давал убийца следующий ответ: «да, ты властен над моею жизнью; но прошу, ради Бога, оживить меня». После этого родственник убитого говорил: «оживляю тебя», и убийца получал прощение .
Иванишеву удалось открыть и в других славянских законодательствах следы однохарактерного обычая, в частности в древнем Польском праве (праве Мазовецком). Статут, данный в Закрачине 1390, г. говорит прямо о покоре и о праве ближайшего родственника отпускать виновника убийства cum suo collo, gratis .
Что касается до германских законодательств, то в них, при обязательности мести, при господстве того воззрения, что уклонившийся от нее покрыл себя вечным позором, – в тоже время нельзя более открыть следов ее религиозного характера, и попытка оттенить последний, сделанная Филиппсом , должна быть признана вполне неудачной. Призвание богов во свидетели перед совершением акта мести, в котором Филиппс видел доказательство религиозного характера мести, встречается при совершении и других серьезных актов жизни, и потому само по себе ничего не доказывает. Но если у нас нет прямых свидетельств на счет религиозного характера мести у Германцев, то несмываемый позор, каким, согласно германским источникам, покрывает себя лицо, упускающее эту обязанность, в наших глазах служит косвенным доказательством тому, что месть некогда носила в Германии и религиозный характер. У Салических Франков еще в VI в. месть считалась делом богоугодным. Св. Клотильда изображается нам автором «Historia Francorum epitomata» открыто порицающей ту медленность, с какой сыновья ее мстят за смерть отца. «Слава Богу! восклицает она, вступивши ногою во владения Клодвига, за то, что он дал мне увидеть собственными глазами, начало моей мести». В Gesta Dagoberti передается рассказ о конфискации магнатами королевства, согласно якобы римскому праву, имущества детей герцога Сандрегезиля за упущение ими обязанности кровомщения . Столь же позорящим обстоятельством считают неисполнение родственником обязанности мщения и Исландские саги. В них упоминается о том, как боги, чтобы сделать возможным кровомщение, вернули слепцу Асмундру утерянное им зрение. Когда Бардр не отомстивший за смерть старшего брата вздумал занять его место за трапезой, мать его Турида ударила его по щеке и запретила ему впредь до отмщения занимать место убитого . Так как он и после этого не предпринимал никаких действий к возмещению нанесенной роду обиды, то Турида, вместо пищи, поднесла ему и его меньшему брату камни, произнеся при этом следующее: «вы не заслуживаете ничего лучшего, так как оставили смерть брата без отмщения и нанесли тем роду своему позор» . Хотя во всех германских правдах мы встречаемся уже с системой выкупа мести частными платежами или композициями, но в некоторых предписаниях, какими обставлено в них самое производство этих платежей, еще выступает архаическая точка зрения на обязательность мести и на бесчестие, связанное с упущением ее. Подобно тому, как на Кавказе, при вынуждении мести религией, родственник не сразу может согласиться на выкуп, а только после добровольного уничижения себя обидчиком, так точно в Готланде требовалось, чтобы убийца не сразу вступал в переговоры о выкупе, а по истечении года, проведенного им в разлуке с родными. Закон Гулатинга знает даже особую пеню с убийцы в том случае, если последний в первом же собрании народного суда (Thing), следовавшем за его деянием, громко, во всеуслышание предлагал выкуп родственникам .
После сказанного о религиозном характере мести понятными становятся – с одной стороны – обязательность ее, а с другой – участие в ней на первых порах всех родственников, как лиц, связанных между собою единством культа – семейного и родового. Черта эта вполне выступает еще в обычном праве Осетин, которому неизвестны те ограничения родового самоуправства, с какими знакомит нас древнейшая редакция народного права Славян или Немцев. «Каждый родственник убитого, читаем мы в Сб. Осетинских Адатов 1836 г., обязывается священным долгом мстить смертью убийце и его родственникам. Не исполнивший этого, подвергается жесточайшему бесчестию, а семейство и даже род его – возможным обидам» . Символическим обрядом выражают родственники убитого свою готовность сделаться его мстителями. «В старые годы, говорит г. Дубровин, привезши в дом труп убитого, родственники его мазали себе лоб, глаза, щеки и подбородок кровью, истекавшей из его раны, заклиная в то же время друг друга отомстить за его смерть . Предания о Тагаурцах сохранило нам оригинальные черты этого осуществляемого всем родом возмездия. Сана, оставшийся в живых сын Тотика, сына Тагаура, мстя Куртатинцам за убийство отца, прибегает к следующей хитрости. Он объявляет Куртатинцам о желании своем помириться с ними и приглашает их прислать ему послов. В одной из саклей устраивается пир для гостей. Тагаурцы угощают их, как нельзя лучше, а между тем дают знать Санаевцам об их прибытии. Санаевцы становятся с оружием в уках у выхода ходзара, т. е. центральной части сакли, где происходит пир, и поджигают его. Один за одним выскакивают Куртатинцы из пылающего ходзара, Санаевцы же, стоя у выхода, поражают шашками выбегающих. Какими- то судьбами удается одному из Куртатинцев спастись бегством и укрыться под мельницей. В то самое время подбегает к Санаевцам не участвовавший в избиении родственник их. Видя перед собою трупы врагов, он горько жалуется и то, что на его долю не пришлось убить хотя бы одного из них. «Что же я вам за родственник, говорит он, когда я не убил ни одного из наших врагов». Тогда Санаевцы указывают ему порывающегося под мельницей Куртатинца; он спешит к нему, закалывает его пикой, замечая при этом, что теперь ему не обидно более называться наевым . Нельзя, однако, сказать, чтобы обязанность кровомщения падала одновременно на всех членов рода, чтобы между ними не соблюдалась известная постепенность в осуществлении мести и чтобы, в частности, дети и при том только мужского пола не несли этой обязанности преимущественно пред остальными родственниками. К такому заключению приводит нас нередко ряд легендарных сказаний о сыновьях . Отмщающих смерть родителей нередко на расстоянии десятков лет со времени их убийства, но и то обстоятельство, что, при определении платы за убийства, посредничеств суды в эпоху замены частной мести выкупами возлагали обязанность такого платежа, прежде всего, на детей мужского пола и, только при отсутствии их, на всех вообще родственников по мужскому колену . Такая преимущественная роль сыновей в уплате виры была бы немыслима, если бы ей не предшествовало осуществление ими, предпочтительно перед другими родственниками, обязанности кровомщения. В этом отношении обычное право Осетин стоит ближе к германскому, нежели к славянскому праву. Подобно первому оно допускает возможность мщения и соответственно уплаты выкупа и со стороны отдаленнейших даже родственников; подобно ему же, оно устраняет женщин от осуществления кровомщения, от уплаты и получения выкупов. Из германских Правд Скандинавские более других отражают на себе архаическое воззрение на кровомщение, как на обязанность всего рода. «Suscipere tarn inimicitias seu patris seu prapinqui, quam amicitias necesse est», говорит Тацит о древних Германцах, и, в полном соответствии с этими стародавними обычаями, Скандинавское право требует участие в платеже виры, а следовательно и в заменяемом ею кровомщении, – наряду с ближайшими, и отдаленных родственников. Вира делилась на кольца; колец, которыми должно уплатить виру, назначено четыре. Первое кольцо из марки должен дать отец, сын или брат; второе – в 20 унций – дед по отцу и по матери, также внуки от сына и дочери; третье: кольцо в 2 марки – дяди и племянники, а четверое в 12 унций – двоюродные братья . Тогда как у скандинавских народностей, а также у континентальных Саксов, родственники, наравне с ближайшим виновником , участвуют в платеже виры, Салические франки признают преемственное осуществление платы и заменяемой ею мести, при несостоятельности ближайшего виновника и укрывательстве его, сперва отцом, матерью братом, затем сестрою матери, т. е. теткою ее сыновьями, и тремя ближайшими родственниками со стороны отца и матери . Рипуарская правда, не определяя точнее тех родственников, которые, вслед за сыновьями убитого, участвуют в кровомщении, говорит о всех, qui oximiores fuerint – одинаково со стороны отца и со стороны матери . Отличие Франкских обычаев от осетинских в этом отношении сказывается разве только в факте допущения к платежу выкупа материнских родственников наравне с отцовскими – черта глубокого архаизма, уцелевший обломок некогда существовавшего у Германцев материнского рода, т. е. стадии развития, общей с ними и Осетинам. Германское право, допуская и отдаленнейших родственников к участию в кровомщении, делает исключение для женщин, как для лиц, не могущих, как выражаются лонгобардские законы faidam 1еvаrе, т. е. начать междоусобие . Славянское законодательство не знает такого исключения женщин. «Ряд земского права» Чехов прямо предвидит случай, когда вдова или незамужняя девушка пожелает отомстить за смерть своего родственника. И та и другая допускается к личному осуществлению кровомщения, но при известных условиях. Когда дело дойдет до поединка, постановляет 40-я ст. Ряда, и ищущей кровомщение будет вдова или девица 18 лет, по меньшей мере, ответчик должен стать по пояс в выкопанной яме с мечом и большим щитом и в этой яме ворочаться, как может, и обороняться. Вдова или девица также должна биться с мечом или щитом из-за перил, специально поставленных с этою целью. Ни ответчик из ямы, ни она из-за перил выйти не могут, пока один не переможет другого .
Одной из ранних забот государственной власти одинаково у немцев и славян, как видно из предпринятых кодификаций обычного права, является ограничение мести непосредственным виновником злодеяния. Моисееву законодательству не известно такое ограничение. Наследник убитого не должен, согласно ему, преступить пределов умеренности и обязан ограничить поэтому свою месть одним виновником преступления. В свою очередь законодательство древних саксон – одинаково континентальных и островных – требует, чтобы родственники убийцы не подлежали кровомщению. В древнейших законах Уэльса также полагается за правило, что убийству может подвергнуться только убийца, а отнюдь не его родственники. Наконец, освобождение декретом Иьдеберта от 595 г. родственников убийцы от обязательства оказывать помощь ему против родни того, очевидно, говорит о том, что и Франкским королям, начиная с VI в., было не чуждо стремление устранить от кровомщения всех лиц, включая ближайшего виновника злодеяния .
Что касается до славянских законодательств, то им, по-видимому, свойственно было стремление устранить от кровомщения всех, кроме ближайшего виновника. Месть не простирается на весь род, но падает всецело на одного убийцу; «да держим будет сотворивый убийство, от ближних убиенного, да убиют его», читаем мы в договорах Олега и Игоря с Греками.
Ошибочно было бы думать, что такие ограничения сферы действия кровной мести известны были с самого начала, что ей не подлежали, на первых порах безразлично, все лица одного с убийцею рода, и что от мстителя не зависел выбор его жертвы. Обычаи Осетин проливают в этом отношении немало свету на характер древнейшего родового возмездия. Все, что говорят нам путешественники конца прошлого и начала нынешнего столетия об осетинских междоусобиях, в одно слово указывает на то, что, при невозможности найти ближайшего виновника злодеяния, Осетины привлекали к ответственности любого из его родственников. Этой участи не избегали даже малолетние, которых, как мы видели, Осетины безжалостно приносили в жертву душам убитых, обыкновенно на могилах последних.
Свидетельства Рейнекса и Клапрота особенно ценны в этом отношении. «Следуя старинному обыкновению, говорит первый из названных писателей, семья потерпевшего ищет возмездия себе, осуществляя его нередко на отдаленнейшем родственник убийцы» . В свою очередь Клапрот упоминая о кровной мести, как о явлении общераспространенном, редко когда допускающем возможность выкупа, говорит об истреблении у Осетин целых селений, что очевидно было не мыслимо, если бы кровомщению подлежали все ближайшие виновники преступлений . В одной жалобе, представленной русскому начальству жителями Ксанского аула в 1804 г., воочию выступает перед нами тот путь, каким частная месть разростается нередко в Осетии в открытое междоусобие и ведет к истреблению целых аулов. Жених, мстя родителям невесты за то, что последние допустили увоз их дочери посторонним лицом, получившим ее для помещика, нападает ночью на их двор, уводит двух дочерей и угоняет 100 голов скота. Довольствуясь этим, он похищает у тех же родителей, очевидно ни чем не повинных, сперва 30, а затем 15 баранов и доводит их тем до совершенного разорения. Тогда они решаются его убить и, опасаясь мести его родственников, не одному только ближайшему виновнику убийства, но всем им в совокупности, они покидают свой аул и переселяются на новые места. По прошествии многих лет, примиренные со своими врагами, благодаря вмешательству царя Георгия, Ксанские абреки возвращаются на старое пепелище; но вскоре следует на них новое нападение со стороны родственников убитого, которые на этот раз двух кладут на месте, одного ранят, а остальных в числе двадцати четырех с их женами и детьми, забирают с собою . Этот характерный случай не нуждается в комментарии. Из него с очевидностью выступает тот факт, что кровомщение грозило в Осетии одновременно всем родственникам убитого, чем легко объясняется абречество целых семейных общин, а не одних только убийц, выселение их сообща на новые места жительства с целью избавиться от угрожающей им смерти. Как ни неограниченно было право мстителя выбирать свою жертву, но все же и он является до некоторой степени связанным обычаем, требовавшим от него милости к жене преступника. В случае побега убийцы, читаем мы в Сборнике Осетинских Адатов 1836 года, мститель имеет право забрать его и семейство, исключая однако жены .
При всей своей архаичности право родственников потерпевшего направлять свою месть против любого из членов враждебного им рода, по-видимому, не было вполне чуждо как древнейшему германскому, так и славянскому законодательству. Хотя то и другое, как мы видели, рано отрешились от начала безразличия в выборе мстителем своей жертвы, но приводимые г. Кистяковским многочисленные случаи отмщения убийства на женщинах и детях виновного останутся необъясненными, раз мы признаем в принципе, что то или другое из упомянутых законодательств с самого начала ограничило право мести, подчинив одного только преступника. Очевидно, что в единичных случаях истребление всего или части семейства убийцы следует видеть не иное что, как переживания более старинного порядка вещей, котором ни один из родственников крова не мог считать себя вполне безопасным и ежечасно ожидал мести от любого из членов меженного рода.
Говоря о кровной мести, историки право обыкновенно допускают существование ее с самого начала только в случае совершения наиболее мелких преступлений, убийств, увечий или оскорблений семейной чести. Беспристрастный разбор древнейших законодательных памятников не оправдывает такого заключения. Обращаясь к варварским сводам, мы находим в них решительное доказательство тому, что всякого рода правонарушения, не исключая имущественных, не могут дать древнему Германцу повод к мщению. Анналы Турингов открыто разрешают убийство застигнутого с поличным, все равно будет ли воровство совершено ночью или днем . Безнаказанным признает также убийство вора законодательство древних Фризов при следующих однако условиях – совершение воровства на дому или в церкви и обнаружение его в момент его совершения . Рипуарская правда дозволяет убить вора только хозяину краденых вещей и в том только случае, когда ему не удастся связать его с целью представления в суд . Законы других германских народностей, вестготов, баварцев, бургундов, лонгобардов и саксов, выставляют еще то требование, чтобы временем совершения воровства была ночь и чтобы убийство вора воспоследовало при желании задержать его силой и по-видимому то же условие задержания вора ночью делает безнаказанным его убийство и по обычаям салических Франков .
Что касается до других видов обид, то дошедшие до нас свидетельства не оставляют сомнения в том, что наравне с убийствами подлежало отмщению у древних германцев и оскорбление семейной чести, а также неприкосновенности жилища.
В Historia Francorum Григория Турского родственники жены или ее муж, смотря по обстоятельствам, являются мстителями прелюбодею и осуществляют его нередко даже в том случае, когда обнаружение преступления не сопровождало непосредственно факт его совершения. Рипуарская Правда устанавливает на этот счет уже некоторые ограничения: право мужа убить прелюбодея признается только в том случае, если он заденет его in flagrante, и прелюбодей не позволяет себя связать. Si quis hominem super uxorem nprehenderиt, значится в тексте, et non preиerиt ligare . Те же приблизительно постановления заключают в себе на этот счет законодательства Баварцев, Бургундов и Лонгобардов, что же касается до законодательства Фризов, то оно ближе других стоит к Салической Правде в том смысле, что не требует, по-видимому, безнаказанности убийства обнаружения прелюбодеяния в момент его совершения . Тоже право прелюбодея одинаково признает за мужем как греческое, так и римское право .
От выбора оскорбленного супруга зависело прелюбодея, изувечить его, избить или обесчестить, и какие бы меры в этом отношении принимал муж, суды одинаково признавали, выражаясь словами Горация и Валерия Максима, что он Jure fecit; ei fraudi non fuitu. Это право мужа распространяется и на отца при так называемом stuprum. Случаи такой мести, упоминаемые Григорием Турским, дают право думать, что Салические Франки допускали ее без всяких ограничений. Что касается до Рипуарской Правды, то она в этом отношении выставляет то же требование, что и в применении к прелюбодеянию: виновник должен быть застигнут на месте, а попытка связать его оказаться неудачной . Что тоже права отца убить виновника stuprum признаваемо было и древнеславянским правом, можно заключить из тех постановлений, какие на этот счет содержит «Ряд земского права Чехов». Не отменяя мести, этот памятник, как общее правило, требует совершения ее на суде доказавшей свое обвинение стороною. Одним из видов такой осуществляемой всенародно мести является и та, которая ждет «похитителя дочери-девицы». Если на суде дочь скажет, что она согласна была на похищение, то оба виновника отдаются отцу, который им обоим своей рукой должен отрубить голову. А если девица скажет, что она похищена была против воли, то должна своей рукой отрубить голову похитителю. При неявке похитителя в суд, за отцом признается тоже право личного осуществления мести, какое принадлежит близкому родственнику по отношению к убийце .
Наконец, что касается до имущественных обид, то римское право, наравне с германским, признает за собственником свободу убить похитителя, правда, при известных только условиях, когда похищение сделано на дому и ночью (fur cturnus), когда, выражаясь языком Рипуарской Правды, преступник застигнут на месте совершения воровства и не дает себя связать. Но все это, очевидно, позднейшие ограничения, за которыми наглядно выступает право применения мести в случаях имущественных обид в той же мере, как и в случаях обид личных. Итак, законодательство арийских народностей исключает в себе несомненные данные на счет применимости кровной мести на первых порах к разнообразнейшим видам обид: личных и общественных. Неудивительно поэтому, если у осетин—народа, доселе живущего родовыми сообществами, кровная месть применяется далеко не одним лишь случаям убийства, и если, по словам Клапрота и Рейнекса, случаи выкупа мести в разнообразнейших видах обид были еще не редки в Осетии в конце прошлого и нашего текущего столетия .
Даже в позднейшую эпоху замены кровной мести, как общее правило, выкупами, платимыми родом обидчика роду обиженного, некоторые виды преступных действий все же продолжали вызывать одно только возмездие. Считается постыдным, говорит капитан Норденстренгом в своих сведениях об осетинском адате, принять плату за кровь своего родственника, и почти всегда требуют кровь за кровь . Это свидетельство приобретает особый интерес при сопоставлении его с однохарактерными данными из быта Скандинавских народностей. В их сагах один из героев Торштейн дает следующий ответ убийце его сына на предложение уплатить ему выкуп: «Я не желаю носить в кошелке моего убитого сына» . Отказаться от возмездия под условием вознаграждения в случае убийства близкого родственника, очевидно, признается в древней Скандинавии действием столь же позорным, как и в среде Осетин.
Не одно убийство родственника считалось Осетинами не подлежащим выкупу: наряду с ним стояло и оскорбление чести двора. Если кто снимет с очага цепь, на которой висит фамильный котел, и выбросит ее за дверь, то за такое действие по понятиям Осетин не могло быть иного возмездия, кроме крови. Непримиримая месть постигала в этом случае виновного и только в новейшее время стали Осетины соглашаться на получение вознаграждения деньгами или скотом в размере от 60 до 100 рублей. В письменных жалобах, еще недавно подаваемых ими в горский суд, можно было встретить выражение в роде следующего: «он не только убил моего сына, но он же цепь швырнул за дверь» – так глубоко чувствовали Осетины наносимый им этим действием позор.
Зная, какую важную роль играет над-очажная цепь в быте Осетин, как тесно связана и с семейным культом и в какой степени олицетворяет собою фамильные интересы, понимаешь причину, по которой отнятие ее у двора, осуществляемое актом выбрасывания за дверь, каждому Осетину тем же, чем древнему Греку или римлянину показалось бы покушение чужеродцем из пламени, которое он обязан был поддерживать на очаге своих предков. Говоря о похищении цепи, я назвал его действием, оскорбительными чести двора; но этот эпитет далеко не точно передает все те последствия, какие Осетин связывает с его совершением. Выбрасывание фамильной цепи кажется ему чем-то задевающим самые насущные потребности семьи, посягательством на связь ее с предками, без чего немыслимо благосостояние ее в настоящем и будущем, и в то же время насильственным презрением того семейного культа, без которого невозможно блаженство в загробной жизни прошлых уже поколений. Оно связано таким образом в его глазах не с простым оскорблением чести, но с явным ущербом для всей его семьи, нередко даже для всего рода. А если так, то понятно, почему для такого действия не может быть по его понятиям имущественного эквивалента, почему за него нельзя взять выкупа, и почему виновнику его нет возможности избежать кровавой мести. Невозмещаемость обиды, причиняемой таким действием, в такой же мере объясняется домашним культом Осетин, в какое суровое отношение древнего права к оскорблению могил – действию, дающему, по воззрению древних Франков, например, полный простор для родовой мести. И в позднейшую эпоху Салический и Рипуарский закон не знают еще для виновного иного последствия, кроме объявления его стоящим вне закона (wargus). Последний термин, впрочем, несовершенно передает содержание того понятия, какое Франки связывали с объявлением виновного wargus. Уподобляемый волку (wargr), он, подобно ему, не должен был иметь пристанища и безнаказанно мог быть убит родственниками обиженного. Признавая оскорбление могил поводом к кровомщению, законы Франков, впрочем, допускают уже возможность откупиться от него. Виновный остается wargus, hoc est expulsus, прибавляет Рипуарская Правда, usquedum parentibus satisfaciat; и то же постановление заключает в себе и Правда Салическая .
Теоретики уголовного права, говоря о кровной мести, обыкновенно имеют в виду только позднейшую эпоху ее осуществления. Они говорят о ней, как о явлении, введенном обычаем в жесткие рамки. Для большинства кровная месть совпадает с jus talionis, т. е. с началом иного возмездия, при котором отмщение обиды обиженным или его родом устраняет возможность дальнейшей мести. Но не таков был древний характер ее, насколько последний выступает из обычаев тех народностей, которые доселе практикуют в своей среде начало кровного возмездия. Всюду, где правила Шариата, т. е. писаного закона мусульман, не повлияли существенно видоизменение народного права; всюду, где нет равного возмездия, проводимое Магометом образцу Моисея, не вошло в жизнь, не усвоено обычаем, родовые междоусобия переходят из поколения в поколение. Объясняется это тем, всякая позднейшая по времени обида, хотя бы совершенная в отмщение, сама становится основанием к новой мести. Обиженный или его родственники становятся обидчиками и так из одного поколения в другое, нередко до совершенного истребления одного из враждующих родов.
Факты из недавнего прошлого Осетин иллюстрируют как нельзя лучше высказанную нами мысль. Как германские путешественники, так и составители древнейших сборников Адатов, в одно слово говорят о наследственности кровомщения. В подтверждение своей мысли о том, что отмщение обиды не прекращает междоусобия, Рейнекс приводит следующий любопытный пример. В 1759 г- Осетин, именем Бауто, убил соплеменника Мамбеда. Мстя за убийство отца, старший сын Мамбеда на расстоянии 9 лет в 1708 г. в свою очередь убил Бауто, после чего им был взят на воспитание единственный сын убитого, Кайтуго. В течении всей своей жизни Кайтуго, хотя и привязанный к своему усыновителю, приискивал случай отмстить ему за убийство отца. Убитый Черкесами в 1784 г., он, таким образом, не имел возможности лично исполнить священный долг мести. Со смертью его, мстителем по праву может быть его ближайший родственник, племянник Тево. Во время посещения Осетии Рейнексом убийца Бауто не смел показаться в ауле Тево иначе, как в сопровождении конвоя, так как ежечасно ожидал кровной расплаты . В свою очередь г. Пфаф, говоря о кровной мести у Осетин, делает следующее замечание. К мести прибегают нередко по подозрению; потерпевший от нее ищет своей стороны удовлетворения, и таким образом убийства продолжаются между родами несколько десятков и даже сотни лет; с массою павших жертв вражда усиливается все более и более пока конец ей не положит выселению одного из враждующих родов или совершенное его истребление . Такая же наследственность мести характеризует собою и другие народности, живущие или еще недавно жившие родовыми союзами, останавливаясь на примере Арабов, приведенном уже в нашей литературе г. Тобиным . Право утверждать это дает мне в частности из славянских законодательств – чешское. Я приведу in extenso тот текст «Ряда», в котором я вижу указание на существование некогда у Чехов преемственности кровомщения из поколения в поколение. Ст. 29-ая, говоря о мести обиженного рода обидчику и об убийстве последнего, прибавляет: и никто не должен мстить за его убийство. Такое запрещение было бы излишним, если бы подобные случаи мести не встречались в прежнее время. Та же черта выступает с еще большей наглядностью в том факте, что поразивший ответчика на поединке и отрубивший ему вслед за тем голову, должен, как говорить 26-я ст. «Ряда», положить 2 талера на убитого и тем принести ему жертву; обо всем этом, говорится в ней далее, следует внести в таблицы, дабы победителю не мстил никто из родственников убитого. Упоминаемый статьею платеж, очевидно, не иное что, как выкуп, устраняющий необходимость дальнейшей мести. Возможность такого унаследования мести из поколения в поколение не только в случаях убийства, но и в случаях ранения и ударов, предвидится ст. 44-й. Если низший по состоянию ударит в щеку высшего, говорится в ней, и будет схвачен на месте, виновному следует отрубить руку, после чего обе стороны должны представить поручительство, что одна другой мстить не будет .
Переходя от Славян к Немцам, мы и у их открываем следы безграничности кровомщения на первых порах. Только в нем можно найти ключ к пониманию причин тех нескончаемых кровопролитий, которые дают содержание рассказам Эдды и Нибелунгов. Тацит и этом вопросе является вполне надежным руководителем. Упоминая о кровной мести у Германцев, он не говорит о том, чтобы последняя запрещаема была актом отмщения. Молодое поколение, согласно ему, обязано поддерживать междоусобия, начатые отцом или родственником: – nicitias seu patris seu propinqui suscipere necesse , говорит он, а такое свидетельство, очевидно, ни мало не идет в разрез с признанием безграничности мести. Такие из поколения в поколение переходящие междоусобия носили в мании даже особое название – fauda. Давая объяснение этому термину, один писатель IX в. говорит о нем, как о синониме vindicta parentum, мести за родителей, независимо от того, есть ли вина на их стороне или нет . Оставаясь верным своему первоначальному значению, термин faida в его позднейшей форме fehde продолжает обозначать собою не простой акт отмщения, а непрекращающееся междоусобие.
Признавая безграничность кровной мести на первых порах, мы необходимо приходим к заключению, что результатом последовательного ее применения могло быть только совершенное истребление одного из враждующих родов. Не удивительно поэтому, если стремление избежать такого исхода вызвало со стороны обычая, а также со стороны древнейшего закона попытку ограничения мести путем применения к ней начала равного возмездия. Писатели, говорящие об узаконении Моисеем или Магометом кровной мести, утверждают как раз обратное тому, что имело место на самом деле. Удерживая в писаном законе признаваемое обычаем право мести, великие законодатели Семитов впервые подвергли ее тому существенному ограничению, что признали дозволенным только единичный акт отмщения и открыто восстали против безграничности мести.
Что сделано было писаным законом в Иудее и Аравии, то, не без влияния, быть может, магометанского права, устанавливает в Осетии обычай. Давая выражение изменившимся в народе воззрениям, позднейшего по времени юридическая поговорка Осетин высказывает следующее положение: «кровь кровью не моют», т. е. осуществление мести не дает права к новому кровопролитию. Приведенная поговорка стоит, очевидно, в явном противоречии с другою, более древнею, гласящей: «должник крови и ищущий кровомщения равны при встрече, т. е. обидчик вправе, защищаясь, усилить свою обиду новым преступлением, что в свою очередь может сделаться поводом к новому акту мщения и т. д. Эти две поговорки в моих глазах выражают те две различные стадии в истории развития кровного возмездия, из которых одна характеризуется безграничностью его, а другая началом равного возмездия, устраняющим возможность мести со стороны понесшего заслуженную кару обидчика .
Идея равного возмездия, первым проявлением которой является требование, чтобы месть была направлена исключительно на виновника обиды, вызывает собою со временем нормирование самого характера мести, определение того насильственного акта, какой обиженный вправе причинить обидчику в возмещение его обиды. Вместо того, чтобы быть созданием одного Моисеева законодательства , jus talionis с вышеуказанным характером встречается в большинстве древних сводов: и в Коране , заимствованием его из Моисеева закона, и в древнейших индусских сводах, очевидно, чуждых всякой идеи заимствования, и в древнем афинском законодательстве, связанного с именем Дракона, и в несравненно более близких к нам памятниках юридического творчества Славян, и в частности Чехов. Не во всех названных источниках jus talionis является с характером частного возмездия; во многих, и в частности в индусском и греческом праве, оно проявляется лишь в форме применяемых государством публичных кар. Но что идея равного возмездия в грубой форме лишения обидчика того члена, который является ближайшим виновником обиды, проявлялось уже в эпоху родового самоуправства и была только заимствована впоследствии развивающейся государственной властью, в этом легко убеждают нас примеры ее существования в переходной форме – санкционируемой государством, но применяемой самим обидчиком, кары. В этом отношении весьма любопытны те немногие указания, какие на этот счет сохранил для нас «Ряд земского права Чехов». «Если кто перед королем или перед полным судом ранит другого до крови мечем или ножом, то преступнику тотчас же должно отрубить руку». Что эту руку должен отрубить никто другой, как потерпевший, видно из ближайшей статьи, в которой говорится, что при нанесении равным равному пощечины перед королем, тот, кого ударили, должен отомстить, ударив два раза в щеку и один раз в нос. Приведенный текст, как нельзя лучше, передает присущий jus talionis на первых порах характер личной мести; обиженный сам является мстителем, но к этой мести уже применяется характер кары, почему она по своим размерам превосходит размер обиды и совершается публично; Что имело место в том случае, когда обида наносима была не в присутствии короля или не перед полным судом «Ряд» не говорит . Но мы не впадем, очевидно, в противоречие с ним, если допустим, что и в этом случае имело место личное осуществление мести, смотря по обстоятельствам: или действием однохарактерным с тем, в каком выражалась обида, или действием, направленным против того органа, который является ближайшим ее виновником.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Комментирование закрыто, но вы можите поставить трэкбек со своего сайта.

Комментарии закрыты.

Локализовано: Русскоязычные темы для ВордПресс